Основано на реальных событиях.
1945 год.
Федор шагал по проселку, держа в руках старый чемодан. Военная форма, медали на груди, только взгляд у мужчины был печальным, и не было в его лице радости и счастья.
Люди улыбались ему, словно думая, что солдат возвращается домой, да вот только дома у него больше нет. Он теперь шел куда глаза глядят, куда примут его и он сможет начать новую жизнь.
Он шел и вспоминал то время, когда был счастлив и не знал еще горя.
****
В 1941 году он, только что получивший диплом полевода, ждал назначения в краевую контору.
Федор Каширин жил с семьей на хуторе под Ростовом. Отец ветеринаром был, мать врачом в селе работала, а младшая сестричка Лида мечтала стать учителем.
Федя не был активистом, не ходил на сборища, не выступал с трибун. Обычный такой парень, мечтавший о работе, стабильности и о семье. Но когда началась война, он пришел на сборный пункт, понимая, что нужно защищать родную землю и свою семью.
Федор перестал получать письма от родных в 1942 году. И сердце его сжималось от плохого предчувствия. Он не хотел думать о плохом, грешил всё на плохо работающую почту, но прошли месяцы, а известий о семье не было. Когда после ранения в 1944 году ему дали двухнедельный отпуск, солдат домой поехал. Только вот, прибыв в село, он не нашел своего дома на прежнем месте, лишь угольки, да пепел.
- Феденька, живой, - старушка-соседка прижала руки к щекам.
- Баба Нина, а где...? Где мои родные? Дом мой где? - он уже понимал, какой будет ответ. В глазах потемнело, но крошечка, хоть какая-то крупица надежды всё же была, но со словами бабы Нины она растворилась в его горе.
- Федька, милок… Мамку твою и Лидочку немцы порешили. Батька твой партизанил в лесу. Прознали они про то, и не стало родименьких. И батьку изловили. Я сама хоронила их за околицей, где старые ивы у ручья.
Двадцатипятилетний Федор вмиг почувствовал себя стариком. Немощным, обреченным, у которого уже не было будущего.
Он провел у бабы Нины сутки, а потом вернулся на фронт, полный ярости. Говорил только по делу, коротко и ясно. В боях им двигала холодная и методичная необходимость уничтожать. Каждый бой был еще одним шагом к отомщению. А свою медаль "За отвагу", полученную в январе 1945 года, он посвятил своей семье.
Вернувшись из Берлина в июне 1945 года Федор пробыл две недели у дяди в Ростове, после чего получил ордер на комнату в бараке. Зайдя в неё, посмотрев на темные стены, потолок в трещинах и, пройдя по полу, что ужасающе скрипел, он написал заявление с просьбой направить его в любой нуждающийся колхоз по специальности. Ему был нужен простор, тяжелая работа и тишина. А самое главное, что он не хотел возвращаться туда, где больше нет дома. Где воспоминания о семье каждый день будут бередить его душевные раны. Не мог бы он ходить по тем же улицам, по которым ходили мать, отец и сестренка и думать о том, что больше никогда их не увидит, только лишь три могилы у старой ивы - вот и всё, что у него осталось от семьи.
И вот, получив предписание, Федор отправился на новое место жительства в село под Челябинском.
Он проходил мимо поля, на котором молодая женщина ловко косила траву. Увидев его, она встала, поглядела на него с любопытством и, прищурив глаза, громко произнесла:
- Здорово, солдатик! В гости к кому приехал, али заплутал?
- Доброго здоровья, - ответил он, но на его лице не было улыбки. - Мне нужен сельский совет и управление колхоза.
- Так тебе повезло, - улыбнулась девушка. - В одном здании это. Ступай в село, пройдешь семь домов и увидишь, Оно самое большое, не перепутаешь.
Она не стала спрашивать, кто он, а Федя кивнул, благодаря девушку, и пошел дальше.
- Документы в порядке, - сказал председатель колхоза Семен Игнатьевич, щурясь на печать. - А вот с жильем засада. Свободный дом один был, да ребятня в нем прошлой зимой печку раскочегарила, чтоб погреться, да чуть дотла не спалили. Стены почернели от копоти, на полу кусок обугленный, крыша течет. Худое жилье, не подойдет оно для защитника Родины и человека с образованием. Придется определять тебя на постой. К Марье, что ль… - задумался Семен Игнатьевич. - А чего нет? Подселю к Никитичне. У неё один внук погиб под Прагой, другой без вести пропал. Осталась она со вдовой старшего внука, да с правнуком. Так что тебе и угол найдется, и бабам помощь - где воду натаскать, где дрова порубить, а где грядку вскопать. Руки рабочие? Сможешь?
- Конечно, - кивнул Федор. - Я сам ведь деревенский, с малых лет обучен. Только вот не против ли будут хозяйки?
- Не против будут. Когда бабоньки от помощи отказывались? Пойдем, проведу тебя.
Дом у Марьи Никитичны был в самом начале села. Старый, но крепкий, на три окна, что глядели на улицу. Председатель, пододя к забору крикнул:
- Хозяева! Никитична!
Но во двор вышла молодая женщина, вытирая руки о передник. Федор тут же узнал в ней ту девицу, что дорогу ему указала. Надо же, шустрая какая! Только что траву косила, а уже дома и делом занята. Федор усмехнулся.
- Чего, Семен Игнатьич? - спросила молодая. - Сейчас выйдет бабушка.
- Жильца вам привел, Глаша. Новый полевод. Федор…Как фамилия? Запамятовал, - замешкался Семен Игнатьевич.
- Каширин.
- Так вот, товарища Каширина привел. Пущай у вас перебьется, пока путное жилье не подберем. Платить будет, по хозяйству подсобит. Так ведь?
Глаша, оглядела Федора с ног до головы и улыбнулась.
- Ну еще раз здравствуй, солдатик! - Затем повернулась к председателю и ответила: - Раз надо, то пусть живет. Мы с бабушкой и Степкой в большой комнате будем, а ему маленькую отдадим. И сроку ставь, Семен Игнатьич - к осени чтоб свое жилье мужику было.
- Разберемся, - отмахнулся председатель. - Ладно, Федор, завтра с утра приходи в управление, покажу, что к чему, с людьми познакомлю.
Председатель ушел, а Марья Никитична, что вышла из дома вслед за невесткой, кивнула.
- Ступай, солдатик, в дом. Размещайся и будем ужинать чем Бог послал.
Комнатка была маленькая, но чистая, пахло сушеными травами и старым деревом. Федор поставил чемодан и сел на кровать. Из-за перегородки доносился сдержанный плач ребенка и убаюкивающий голос Глаши.
***
Глафира осталась вдовой в двадцать два и теперь жила с бабушкой мужа покойного.
Отца своего она не помнила, помер рано, а мать нашла нового мужика, да с ним в город уехала, оставив Глашу с бабушкой Зоей.
В 1939 году баба Зоя померла. Мать Глаши, приехав в село на похороны матери, уговаривала дочь:
- Поезжай со мной, чего тебе здесь делать?
- Нет, мама, тут я останусь, - уверенно ответила восемнадцатилетняя девушка. - Тут я родилась, тут я буду жить. И с дядей Гришей мы не уживемся.
- А учеба? Мы же столько об этом говорили! - сердилась мать.
- О чем говорили, то и забылось. Ты поезжай, мама, сама в свой город.
- Неужто любовь у тебя тут? Вот ради чего ты остаться решила?
- Любовь, подруги. Всё у меня тут.
- А кто он хоть?
- Петя Соловьев.
Мать нахмурилась. Петя Соловьев и его брат Тимофей жили с бабушкой. Отца братьев посадили в тридцать третьем, а в тридцать пятом они мать схоронили. И теперь им за родителей была Марья Никитична, ласковая старушка, которая закрывала глаза на все проделки парней и на их гулянки.
Но дочь смотрела на Аглаю с вызовом и мать отступила, решив, что Глаша взрослая и сама способна решать свою судьбу.
В 1940 году, через год после похорон бабушки Зои, Глаша вышла замуж за Петра Соловьева и пришла к нему в дом новой хозяйкой. Старенький и покосившийся дом её бабули забрал колхоз и поселил туда семью, оставшуюся без крова.
Впрочем, Глаша и не против была - в доме мужа ей нравилось: две комнаты, в одной из которых, что поменьше, спали молодожены, а в большой, разделенной занавесками, спала бабушка. Тимофей в то время в армии служил.
Глаша быстро нашла общий язык с Марьей Никитичной, взвалила на себя основные обязанности по хозяйству и мечтала о времени, когда у неё появится ребенок и наполнится изба детским смехом.
Когда в 1941 году началась война, семья Соловьевых проводила на фронт Тимку, который только пришел из армии. У Петра была бронь, так как он окончил техникум и работал агрономом. В такое сложное время колхозы нельзя было оставлять без специалистов.
Но, когда в 1943 году майским днем в колхоз приехала практикантка, то, посовещавшись с семьей, Петр сам отправился в военкомат и отказался от брони. Глаша плакала, провожая мужа на войну, но понимала его чувства - пока его друзья и брат воюют, сложно ему дома сидеть, да за работой и бабскими юбками прятаться, как говорил он.
Похоронка пришла через месяц. Аккурат через два дня после того, как Глаша узнала, что ждет ребенка.
Она год носила черный цвет, который стал уже обыденным для многих людей в то время. Родив ребенка, она таскала его с собой на поле и на ферму, а придя домой хлопотала по хозяйству, доила корову и косила траву, так как мужиков не было у них в семье больше.
Марья Никитична молилась за своего второго внука Тимофея, но с марта месяца 1945 года больше не поступали от него весточки, его считали без вести пропавшим. И женщины, хоть и оплакивали его, а молиться, как об умершем, не могли - не шли слова от сердца.
Мысль о новом замужестве казалась Глаше кощунственной и невероятно далекой.
До того дня, как в ее дом вошел молчаливый молодой мужчина со старым потертым чемоданом в руках...