Утро у меня началось, как обычно, всё шло по накатанной – завтрак, проводила своих мужчин, потом козы с курами, затем гадания. Договорились с Еленой на час дня. Я не люблю в это время общаться, обычно оно у меня отведено для готовки и обеда. Но Елена настаивала, ибо только в обед могла спокойно поговорить без посторонних ушей.
Ровно в час раздался звонок.
— Алло, это Елена.
— Да, здравствуйте, — ответила я, устроившись поудобнее в кресле у окна.
— Я... я не знаю, с чего начать, — её голос был тихим.
— Начните с того, что вас больше всего беспокоит, — сказала я.
— Меня беспокоит тишина, — выдохнула она после паузы. — Но не внешняя. Внутренняя. У меня в голове постоянно шумело – мысли, планы, тревоги, разговоры, дела. А теперь тишина. Как будто кто-то выключил радио. И мне сейчас так не хватает этого шума.
Я замерла, прислушиваясь не только к словам, но и к тому, что за ними стоит. Голос был ровным, слишком ровным, безжизненным.
— Когда это началось? — спросила я, глядя на пустой двор.
Тот самый ворон сидел на заборе, неподвижный, как чучело. Напротив него на ветке яблони расположился Прошка и внимательно за ним следил, готовый в любой момент ринуться в бой.
— Три месяца назад. Почти день в день. После... после того как я вернулась из командировки. Приехала домой, и... всё. Как будто дверь захлопнулась. Словно попала в вакуум.
— А что было перед командировкой? Конфликты? Стрессы? Может, что-то нашли или вам что-то подарили?
— Ничего особенного... — она замялась. — Разве что свекровь перед отъездом зашла, хотела помочь с цветами, пока меня не будет. Ну, мы с ней не очень... Она принесла какой-то свой грунт для пересадки фикуса. Говорила, особенный.
Ворон на заборе резко повернул голову в сторону дороги, будто что-то услышав, и взмыл в воздух. Я проследила за ним взглядом.
— Елена, — сказала я медленно. — Этот фикус жив?
— Нет... Он через неделю после моего возвращения засох. Странно так – стоял зелёный, и вдруг... Я подумала, что недолила.
— А грунт вы выкинули?
— Да, конечно, вместе с горшком.
Я закрыла глаза, собирая разрозненные кусочки воедино. Свекровь, с которой «не очень». Грунт. Засохшее растение. Тишина в голове, начавшаяся после возвращения в «обработанное» помещение. Слишком много совпадений для простой депрессии.
— Слушайте меня внимательно, — сказала я, открывая глаза. — Вам нужно найти то, что связывает вас с домом, с вашей жизнью до этой тишины. Старую вещь, которую вы любите. Может, кофточку какую или игрушку. Даже если сейчас она не вызывает чувств – найдите. Положите под подушку на три ночи. А на четвёртое утро, на рассвете, сожгите эту вещь. Пепел развейте по ветру. Не спрашивайте почему. Сделаете?
— Я... попробую, — в её голосе впервые прозвучала нерешительная, но своя собственная интонация.
— Не «попробую», а сделаете, — жёстко сказала я. — И перезвоните через четыре дня. Всё. Если что-то пойдёт не так, тоже звоните. Договорились?
— Да, обязательно. Я всё сделаю. Спасибо вам, что уделили мне время, — ответила она каким-то механическим голосом. — Всего доброго.
Она сбросила звонок, даже не дав с ней попрощаться.
— Ваш звонок важен для нас, — хмыкнула я.
Положив трубку, я ещё долго смотрела в окно. Случай Елены пахнул не тоской и депрессией, а преднамеренным, расчётливым ударом. Кто-то очень хотел, чтобы она «замолчала». И, судя по всему, почти добился своего.
Звонок Николая вырвал меня из мыслей и вернул к реальности.
— Агнета, ты сможешь сегодня? Он обещал быть сегодня дома. И, кажется, сам не свой в плохом смысле этого слова. Говорит, что канарейка запела прошлой ночью. Мёртвая.
— Чудеса, — вздохнула я. — Сейчас пообедаю и могу ехать.
— Договорились, через полчаса я за тобой тогда заеду, — ответил Николай.
Я быстро разогрела суп, но есть не хотелось. Мысли вертелись вокруг Елены. «Особенный грунт» от свекрови, с которой «не очень». Это пахло старой, как мир, деревенской магией – «подкладом». Цель ясна: сделать человека тихим, покладистым, безвольным. Фикус принял первый удар и погиб, приняв на себя груз негатива, но канал, видимо, остался открытым. Моё задание с вещью и сожжением должно было разорвать эту привязку к дому, ставшему ловушкой. Если, конечно, она его выполнит. Её механический голос в конце настораживал.
Проглотив пару ложек супа, я отодвинула от себя тарелку, есть не хотелось, и пошла собирать свою сумку. Туда полетели свечи, пучки сушёной полыни и зверобоя, мешочек с крупной солью, нож с деревянной ручкой – ничего особо «магического», но это были привычные инструменты, помогающие сосредоточиться. На всякий случай добавила фонарик и складной нож попрочнее – в дом к человеку, у которого поёт мёртвая птица, идти с пустыми руками было бы глупо.
Ровно через полчаса около калитки притормозила старенькая иномарка Николая. Я вышла, на ходу застёгивая куртку. Он молча кивнул, и мы поехали.
Дорога заняла минут пятнадцать. Молчание в машине было тяжёлым, но не неловким. Оба думали о своём. Я смотрела в окно на серый весенний пейзаж и снова прокручивала в голове разговор с Еленой. «Свекровь... грунт... засохший фикус...» Всё слишком чётко ложилось в схему бытового колдовства, того самого, что передаётся в деревнях из поколения в поколение – не по книгам, а «из уст в уста». Цель? Убрать неудобную невестку, сделать её послушной. Или, что хуже, освободить место для кого-то другого. Или же дело не в фикусе и не в свекрови? Может, кто-то другой копает под неё? Может, в доме побывала соперница или на работе нашёлся хитрый коллега и решил применить нестандартное оружие? А весь наш фокус сместился на фикус, игра слов какая-то.
— Он сам позвонил, — негромко сказал Николай, выдернув меня из круговорота собственных мыслей. — Попросил приехать. Сказал, что надо «вернуть долг». Я не понял, о чём речь. Когда приехал – он был как в тумане. А про канарейку эту сказал уже на пороге, когда я уходил. Шёпотом. Будто боялся, что кто-то услышит.
— Кто-то или что-то? — уточнила я.
Николай только тяжело вздохнул в ответ.
— Там в доме такая тоска.
Дом Сергея Владимировича выглядел неухоженно, несмотря на кажущееся благополучие. Кирпичный, двухэтажный, но краска на воротах облупилась, а у крыльца росла жухлая, нескошенная с прошлого года трава. Дверь была не заперта.
Мы вошли. В прихожей пахло пылью, старым паркетом и ещё каким-то сладковатым, приторным, как запах увядающих цветов в непроветриваемой комнате. Из гостиной доносился мерный, монотонный гул телевизора.
— Сергей Владимирович? — позвал Николай. – Мы пришли.
В дверном проёме показалась фигура. Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший на все семьдесят. Одетый в чистую, но помятую домашнюю одежду. Лицо осунувшееся, бледное. Но самое страшное были глаза. В них не было ни горя, ни безумия, ни даже тоски. Была полная, абсолютная пустота. Та же, что сквозила в голосе Елены, но здесь она застыла, стала постоянным состоянием.
Он молча кивнул и жестом пригласил нас в гостиную. Я сразу увидела клетку. Большую, красивую, плетёную. Она стояла на пианино. А на её жёрдочке, неестественно скрючившись, лежала маленькая, высохшая мумия канарейки. Вокруг неё не было ни мух, ни запаха разложения. Будто время для неё остановилось.
— Она пела, — сказал Сергей Владимирович тем же безжизненным тоном, садясь в кресло. — Вчера. Очень красиво. А потом снова замолчала. Навсегда.
Я перевела взгляд с птицы на него. И вдруг поняла, что он смотрит не на клетку. Он смотрел куда-то сквозь неё, в пустоту за окном. И в этой пустоте, казалось, он что-то видел. Что-то, что заставило мою кожу покрыться мурашками.
— Сергей Владимирович, — начала я осторожно, приближаясь, но не к нему, а к пианино. — А вы помните... помните, как она пела при жизни?
Он медленно, с трудом перевёл на меня свой пустой взгляд.
— При жизни? — он произнёс это так, будто понятия не имел, что это значит. — Она всегда пела. Пока не замолчала.
Я была уже у клетки. Вблизи картина была ещё отчётливей. Птичка была не просто мёртвой. Она была «высушенной», будто из неё вытянули всё жизненное не только физическое, но и то, что называют душой. А на дне клетки, среди зёрнышек и шелухи, лежало несколько странных предметов: три чёрных, высохших горошины, обмотанные седым волосом, и крошечная, истлевшая тряпичная куколка без лица.
Моё сердце екнуло. Это был не «подклад». Это был полноценный, изощрённый и очень старый обряд. И канарейка была не случайной жертвой. Она была ключевым элементом. «Певчей птицей», чей голос что-то удерживал или заменял.
Я обернулась к Сергею Владимировичу.
— Кто вам это сделал? — спросила я прямо, без предисловий.
Он вздрогнул всем телом, будто от удара током. Пустота в его глазах на секунду дрогнула, и в глубине мелькнула дикая, душевная боль. Он открыл рот, чтобы что-то сказать...
И в этот момент в доме во всех комнатах разом — на кухне, в спальне, в прихожей — зазвонили телефоны. Резкий, пронзительный, оглушающий звонок. А затем, как по заказу, одна за одной начали лопаться лампочки в люстрах, светильниках и настенных бра.
Автор Потапова Евгения