Не родись красивой 20
Ольга стояла у подтопка, нагнувшись к чугунку. В печи трещали тонкие лучинки, огонёк едва разгорался. Она покашливала от дыма и старательно подбрасывала щепу, будто это был самый важный труд на свете. В избе было сумрачно, зимний день клонился к вечеру, и огонёк подчёркивал её тонкое лицо, задумчивые глаза.
В этот момент в дверь шагнул Кондрат — быстрый, деловой, будто протянувший за собой морозный воздух улицы. Он заметил, что в доме никого нет, огляделся и тихо подошёл к Ольге.
— Слышь… — негромко позвал он.
Она вздрогнула чуть-чуть, как птица, которую отвлекли от гнезда, и обернулась.
Кондрат сунул руку в карман полушубка, достал маленький свёрток, серую бумажку, аккуратно сложенную.
— На… возьми, — сказал он почти шёпотом и подал ей.
Ольга вопросительно смотрела на него, будто не понимая — что это и зачем.
— Бери, — сказал он чуть грубоватым тоном, чтобы скрыть смущение. — Это… леденец. В городе взял. Тебе… ну… надо. Ты слабая.
Он чувствовал, как уши его наливаются жаром. Глаза же старался держать строгими.
— Я… хорошо себя чувствую, — тихо ответила Ольга.
— Хорошо — это хорошо, — буркнул Кондрат. — Только силы всё равно нужны. Слабость-то не сразу проходит. Ты… съешь. Только, — он понизил голос, — не показывай никому, а то разговоры пойдут.
Ольга осторожно, словно боясь чем-то обидеть, протянула руку. Пальцы дрогнули. Она приняла маленький свёрток и спрятала под фартук, в карман юбки, где уже лежали нитки и напёрсток.
— Спасибо… — едва слышно произнесла она и подняла на него глаза.
Эти глаза сбили Кондрата. В них было столько робости, чистоты, что он сам вдруг почувствовал себя… неловко. Как мальчишка.
— Да не за что это, — пробормотал он, кашлянув. — Я так. Тебе для… здоровья.
Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Ольга отвернулась к печи, будто стеснялась смотреть на него.
И тогда он выпалил:
— Ты это… я позвать тебя хотел. Может… прогуляемся?
Она резко подняла голову.
— Я? — удивление было неподдельным.
— Ну… — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. — А кто тут ещё? Я же тебе сказал.
Ольга отчаянно смутилась, пальцы нервно перебирали подол фартука.
— Я… не знаю… — выдохнула она.
— Да чего не знать-то? — мягче, чем обычно, сказал Кондрат. — Вот как завечереет, оденемся… и сходим. Ненадолго.
Она молчала.
Сердце её билось неровно, тревожно.
Он был прямой, резкий, крупный — рядом с ним Ольга всегда чувствовала себя маленькой. Иногда — слишком маленькой.
А главное — она ловила его взгляды. Такие пристальные, горячие, от которых хотелось спрятаться.
— Ну… — Кондрат отвёл глаза, понимая, что тишина становится слишком долгой. — Подумай. После ужина сходим.
Он помедлил ещё мгновение, будто хотел что-то добавить, но передумал. Развернулся и шагнул к дверям, тихо прикрыл.
Ольга осталась у печи, прижав ладони к груди, ощущая, что под фартуком лежит леденец. Сердце тронула дрожь.
Ольга не знала, что делать ни с леденцом, ни с неожиданным приглашением Кондрата прогуляться.
Она сидела на лавке, прижимая к себе ладони, под фартуком шуршала маленькая бумажка. Леденец почему-то совсем не казался ей таким притягательным, каким, наверное, должен был казаться в крестьянском доме. Он лежал, но радости не приносил.
Сначала она думала отдать его Полинке — та бы обрадовалась. Но Полинка сразу начнёт спрашивать:
«Откуда? Кто дал?»
Придётся объяснять. А говорить девочке, что леденец подарил Кондрат — Ольге совсем не хотелось.
Да и сам Кондрат, кажется, не для этого дал гостинец. Он ведь прямо сказал: «Никому не показывай.»
Значит, не хотел, чтобы знали.
С прогулкой всё было ещё сложнее.
Мысль пойти с Кондратом по морозной, тихой деревне пугала её. Она не знала, о чём говорить. Да и сама манера Кондрата говорить — твёрдо, громко, уверенно — заставляла её внутренне сжиматься.
Она не понимала его радостного блеска в глазах, когда он рассказывал о том, что «буржуев наконец-то свергли».
Ольга слушала такие разговоры молча. Она сама происходила из тех самых «буржуев», которых за последние годы не стало. «И почему папенька дотянул до последнего? – вновь и вновь возникала одна и та же мысль. – Все знакомые давным – давно уехали, а они всё оставались, надеясь на что-то». А потом пришли такие, как Кондрат…
Ольга понимала: когда Кондрат говорил о «буржуях», он не имел в виду её лично.
Он открыто выделял её из этой массы, не относил к «врагам», наоборот — щадил, оберегал, даже… заботился.
Но она знала: сердце её тянулось не к Кондрату.
Когда рядом был Николай — тихий, тёплый, понятный — Ольга чувствовала спокойствие.
С ним можно было и молчать, и говорить. Он слышал её — и не давил.
В задумчивости, словно пытаясь упорядочить мысли, Ольга медленно вела пальцем по запотевшему стеклу окна, оставляя на прозрачные дорожки. На улице уже сгущались ранние зимние сумерки, мороз рисовал на окнах замысловатые узоры, и девичий палец, дрогнув, разрушал эти хрупкие ледяные кружева.
Вдруг дверь со скрипом открылась, и в избу, вместе со струёй ледяного воздуха, вошел Николай. Щёки у него были красные от мороза, глаза блестели живо и тепло.
– Здравствуй, красная девица, – весело сказал он, стряхивая с шапки снег. – Ты чего тут грустишь одна?
Николай сразу уловил перемену в её лице, эту тихую задумчивость, похожую на грусть. Ольга спохватилась, будто её застали врасплох, и торопливо натянула улыбку, но глаза её всё равно выдали — тревога ещё не ушла.
– На улице сегодня не так морозно, – продолжил Николай, подходя ближе.
– А я… сегодня ещё не выходила, – тихо ответила Ольга. – Валенки всё ещё… не пришли.
Она смутилась, будто оправдываясь.
Николай покачал головой с улыбкой.
– Значит, одна тут скучаешь? – спросил он мягко, с той ласковой теплотой, которая всегда заставляла Ольгу чуть смущаться. Он не подходил вплотную, но в каждом его движении чувствовалось: он рад её видеть, рад так, что и скрыть бы не смог.
– А где Полька? – спросил он, оглядывая комнату.
– Полька ушла к Марусе. Сказала, скоро придёт, – ответила Ольга.
Колька согласно кивнул, повёл плечом, будто решаясь на то, что хотел сказать давно.
– Оля… – он сделал еще один шаг, осторожно, будто боясь спугнуть. – Сегодня в клубе молодёжь собираться будет. Вечером. Пойдём, а?
Она подняла глаза — большие, светлые, смущённые — и вдруг, сама не понимая как, выпалила:
– А… Кондрат ничего об этом не говорил.
Николай сразу остановился, словно кто-то натянул невидимую нить.
– Кондрат? – переспросил он, нахмурившись. – А он что… приходил?
– Да, – кивнула Ольга. – Заходил. И… опять ушёл.
Николай качнул головой, в глазах мелькнуло раздражение.
– И чего это он ходит? – буркнул он. – Ладно… Не хочешь в клуб – так давай просто погуляем, чего дома-то сидеть?
Ольга вспыхнула румянцем, словно её застали за чем-то постыдным. Опустила глаза и едва слышно прошептала:
– А… меня Кондрат уже… пригласил.
Николай выпрямился, как от удара. Глаза его расширились.
– И что ты? – спросил он глухо.
– Ничего… – покачала она головой. – Я ему ничего не ответила. Мне не хочется… и я… не знаю, как отказать.
Она замолчала, чувствуя, как слова её повисли в тишине. Сразу пожалела, что вообще сказала Николаю про Кондрата. На лице парня легла тень, настроение его мгновенно погасло.
– Почему не ответила? – спросил он, сдерживая раздражение. – Если не хочешь с ним идти – так бы и сказала.
– Да… надо было, – признала Ольга чуть слышно и опустила взгляд, будто стыдясь своей нерешительности.
Николай смотрел на неё долго, пронизывающе, пытаясь понять, что же творится в её душе.
– Ты что… боишься его? – спросил он серьёзно.
– Нет, – торопливо откликнулась она. – Ну… если только чуть-чуть.
Её тихая искренность почему-то заставила его крепче сжать губы.
– Тогда надо сказать ему, чтоб к тебе больше не приставал, – упрямо заявил Николай.
– Не надо, Коля… – Ольга подняла на него глаза, тревожные, просящие. – Не говори ему ничего.
– Значит… всё-таки боишься, – сказал он. Тон его стал глухим.
Он хотел было продолжить, но дверь распахнулась, впуская холодный воздух и суету.
Полька влетела в избу маленьким снежным вихрем.
– А ты чего дома? – сразу накинулась она на брата.
— Мы сегодня с батей лемех тётке Алёне правили, — начал Николай, прислоняясь плечом к косяку. — Сделали уж. Я ей отнёс, да домой пошёл. В кузню больше не пойду сегодня. Да и отец… скоро придёт.
Он говорил просто, будто между делом, но в голосе его слышалась тихая усталость, приятная, что день прошел не зря.
Полька, услышав это, приосанилась.
— Раз не пойдёшь, — деловито проговорила она, — тогда дров со двора принеси. Завтра маманя с утра печь будет топить. Да и воды надо бы — ведра пустые.
Она говорила так уверенно, будто была вовсе не подростком, а хозяйкой дома.
Николай громко фыркнул, весело улыбнулся и подмигнул Ольге.
— Гляди-ка, какая начальница растёт, — сказал он с доброй насмешкой. — Маленькая ещё, а уж распоряжения раздаёт.
Полька вспыхнула — то ли от удовольствия, то ли от того, что её разоблачили.
— Вот замуж выйдешь, — продолжил Николай, — будешь так же мужа своего поучать. Только смотри… не каждый муж такое терпеть станет. Так что… лучше тебе иногда помолчать.
Он протянул руку и лёгким движением щёлкнул сестру по носу. Полька ойкнула, но тут же прыснула смехом — не обиделась, а наоборот, ожила, как птичка, вспорхнувшая с ветки.
Ольга наблюдала за ними с тихой, неожиданной тёплой завистью — какой простой, какой ясной была их жизнь, их любовь друг к другу.
Николай поправил шапку, обернулся на ходу — взгляд его на мгновение задержался на Ольге, — и направился к двери. На улице уже сгущались сумерки.
Ольга проводила парня взглядом и вдруг поймала себя на том, что ждёт: сейчас он вернётся… и посмотрит так же — тепло и ясно.
И сердце тихо встрепенулось.