Антон сидел на крыльце и слушал, как дед Василий в очередной раз вспоминал старые времена. Деревня Красное стояла среди полей, тихая, размеренная, будто время здесь текло по-особенному. Дед прикурил самокрутку, прищурился и начал рассказывать.
В его детстве, а было это в конце сорок восьмого года, в центре деревни красовалось старое здание церкви. Только использовали его уже не по назначению. После войны власти решили, что пустовать строению незачем, и устроили там сразу несколько учреждений. В одном крыле разместили сельский дом культуры, в другом библиотеку и контору колхоза, а в центральном, там, где раньше был алтарь, оборудовали кинозал.
Старики в деревне косо смотрели на эту затею, качали головами, шептались по углам. Но кто их слушал тогда? Молодежь радовалась новшеству, хотя кино показывали редко, раз в месяц, не чаще. Приезжал киномеханик с аппаратурой, разворачивал свое хозяйство, натягивал белый экран, и начиналось волшебство.
Василий тогда был мальчишкой лет семи, еще в школу не ходил. Денег на билет у него не водилось, да и у других ребят тоже. Работали родители в колхозе от зари до зари, какие уж там развлечения для детей. Но деревенские пацаны нашли выход. Под зданием церкви обнаружили старый подпол, расчистили лаз, и теперь во время киносеансов незаметно пробирались внутрь, садились прямо на пол перед экраном и смотрели фильмы.
Взрослые, конечно, знали об этом. Как не заметить десяток оборванных мальчишек, притихших в первом ряду? Но никто не прогонял, понимали, что нужда заставляет ребят хитрить. Война закончилась всего три года назад, жили трудно, каждая копейка на счету.
В тот вечер показывали военный фильм про героев-летчиков. Василий вместе с друзьями постарше, Петькой и Гришкой, пробрался в зал еще до начала сеанса. Устроились поудобнее прямо на полу, прислонившись спинами к деревянным ножкам стульев первого ряда. Зал постепенно наполнялся людьми, пахло махоркой, овчиной и кислым квасом. Кто-то громко переговаривался, кто-то смеялся.
Наконец погас свет, заработал проектор, и на экране появились первые кадры. Василий смотрел, раскрыв рот. Самолеты, взрывы, храбрые пилоты. Красота неописуемая! Но в зале было душно, жарко. Дровяная печь натоплена на совесть, народу набилось битком. К тому же Василий вставал в пять утра, помогал соседу пасти колхозных коров, получал за это молоко и иногда кусок сала. Усталость навалилась разом, глаза стали слипаться. Он еще пытался бороться со сном, но голова сама склонилась набок, и мальчик провалился в темноту.
Проснулся он от холода. Открыл глаза и ничего не понял. Вокруг стояла кромешная тьма, только через высокие узкие окна пробивался лунный свет. Окна были странные, острые кверху, со старыми разноцветными стеклами, которые при свете луны отбрасывали причудливые тени на стены и пол.
Василий вскочил на ноги, сердце застучало где-то в горле. Зал пустой. Ни души. Стулья стояли ровными рядами, экран белел впереди, но людей не было. Петьки нет, Гришки нет. Все ушли, а его не разбудили, не заметили в темноте.
Надо было выбираться. Мальчик сделал шаг к стене, где находился их тайный лаз, как вдруг заметил движение. Между рядами стульев кто-то шел. Высокая фигура в черном одеянии двигалась бесшумно, плавно, словно плыла над полом. На голове виднелся какой-то высокий головной убор.
Василий замер. Дышать стало трудно. Фигура приближалась, и мальчик различил длинное черное одеяние до пола, широкие рукава. Человек прошел совсем рядом, буквально в двух шагах, и Василия обдало запахом. Запах был тяжелый, старый, будто от вещей, которые много лет пролежали в сундуке. Пахло прелой тканью, пылью и чем-то еще, чего мальчик не мог определить.
Фигура двигалась к центру зала, туда, где должен был заканчиваться кинозал и начинаться кладовка за экраном. Василий, сам не понимая почему, пошел следом. Ноги несли его вперед, хотя каждая клеточка тела кричала, что нужно бежать, хвататься за лаз и убираться прочь.
То, что он увидел дальше, заставило его остановиться и зажмуриться. Перед ним открылась совершенно другая картина. Никакой кладовки не было. Вместо нее стоял алтарь, настоящий церковный алтарь, каким он бывает в храмах. Иконы в золотых окладах выстроились рядами, перед ними горели свечи, десятки свечей, отбрасывая мягкий желтый свет на стены. Повсюду лежали гирлянды живых цветов, пахло ладаном и воском.
Человек в черном стоял перед алтарем, что-то монотонно читал, покачивая кадилом. Дым струился вверх, расплываясь под сводами. Голос был низкий, глухой, слова непонятные, но Василий догадался, что это молитвы.
Мальчик стоял как вкопанный. Здесь не должно быть никакого священника. Последнего батюшку расстреляли еще до войны, прилюдно, на площади. Об этом шептались взрослые, когда думали, что дети не слышат. За веру в Бога наказывали, церкви закрывали, иконы жгли. Откуда здесь священник? Откуда алтарь, свечи, иконы?
Страх сдавил горло. Василий понял, что надо бежать, немедленно, не оглядываясь. Он развернулся и бросился к стене, нащупал знакомое отверстие лаза. Руки дрожали так сильно, что он еле попал в узкий проход. Протиснулся, пополз по земляному тоннелю, даже не открывая глаза, просто полз вперед на ощупь, царапая коленки и ладони о камни.
Выбравшись наружу, он вскочил на ноги и побежал домой. Бежал по пустынной ночной деревне, спотыкаясь, задыхаясь, не оглядываясь. Луна освещала дорогу, собаки где-то лаяли, но Василий ничего не слышал, только стук собственного сердца.
Дома он ввалился в избу, разбудил мать. Та всполошилась, стала расспрашивать, где пропадал, почему такой перепуганный. Но Василий ничего не сказал. Промолчал. Побоялся, что если расскажет про кино, больше не пустят туда. А кино было единственной радостью, единственным окном в другой мир.
Утром он встретил Петьку у колодца.
— Ты чего вчера сбежал? — спросил Петька. — Мы тебя ждали, думали, вместе пойдем.
— Я задержался, — буркнул Василий.
— Задержался где? Кино кончилось, все ушли, а ты где был?
— Да так, неважно.
Петька посмотрел на него странно, но расспрашивать не стал.
Несколько дней Василий ходил мрачный, вздрагивал от каждого шороха. Мать забеспокоилась, хотела вести его к бабке Дарье, которая шептала от сглаза, но отец отмахнулся, сказал, что мальчишка просто переутомился, подрастает.
Через неделю страх понемногу отпустил. Жизнь в деревне текла своим чередом. Работа, хлопоты, заботы. Про тот случай Василий старался не думать, запихивал воспоминания куда-то в дальний угол памяти.
Но однажды, когда ему было уже лет двенадцать, он не выдержал и рассказал отцу. Они сидели вечером на завалинке, курили, отец учил его правильно скручивать самокрутку.
— Пап, а ты веришь в привидения? — спросил Василий.
Отец прищурился, затянулся.
— Всякое бывает на свете, сынок. Зачем спрашиваешь?
И Василий рассказал. Про то, как заснул в кинозале, как проснулся ночью, как видел священника и алтарь. Отец слушал молча, не перебивал.
— Никому больше не рассказывай, — сказал он наконец. — Поймут неправильно. Скажут, что выдумываешь или с головой что-то не так. А я тебе верю. В том здании и правда раньше церковь была. Красивая, богатая. Говорят, там даже чудотворная икона хранилась. Потом все разграбили, батюшку убили. Может, его душа там и осталась. Кто знает.
Василий кивнул. На душе стало легче от того, что отец не посмеялся, не назвал фантазером.
После той беседы он больше не лазил в кинозал через подпол. Ходил только по билетам, которые покупал на заработанные деньги. А потом вырос, уехал в город, выучился, стал инженером. Женился, родилась дочь Катя.
Дед Василий затушил самокрутку и посмотрел на внука Антона.
— Вот такая история, — сказал он. — Твоей матери я рассказал, когда она уже взрослая была. А тебе сейчас рассказываю. Верить или нет, решай сам. Но я точно знаю, что видел то, что видел. И священника того помню до сих пор, будто вчера было. Высокий, в черном, с кадилом. И запах тот старый помню, прелой ткани.
Антон молчал. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые цвета. Где-то мычала корова, звала хозяйку. В деревне Красное начинался обычный летний вечер.
— А церковь та еще стоит? — спросил Антон.
— Стоит, — кивнул дед. — Правда, кинозал там давно не работает. Здание ветхое, опасное. Хотели снести, да руки не доходят. Стоит себе, разрушается потихоньку.
Антон встал, отряхнул штаны.
— Пойду посмотрю.
— Не лезь туда, — предупредил дед. — Крыша обваливается, стены трещат. Опасно.
Но Антон уже шел по улице, направляясь к центру деревни. Любопытство было сильнее страха. Он хотел своими глазами увидеть то место, где дед пережил ту странную ночь.
Здание церкви и правда выглядело печально. Штукатурка облупилась, окна выбиты, двери заколочены досками. Антон обошел вокруг, заглянул в щели. Внутри темнота, пахнет сыростью и плесенью. Стулья кинозала давно растащили, экрана нет. Только стены голые и мусор на полу.
Он постоял еще немного, вслушиваясь в тишину. Ничего особенного. Обычное заброшенное здание, каких в деревнях множество.
Развернулся и пошел обратно к дому. Дед сидел на том же месте, курил новую самокрутку.
— Ну что, посмотрел?
— Посмотрел. Обычное старое здание.
— То-то же, — усмехнулся дед. — А ты чего ожидал? Священника с кадилом встретить средь бела дня?
Антон засмеялся. Села рядом с дедом, и они сидели молча, провожая закат. История осталась историей, рассказом из прошлого, в который можно верить, а можно нет. Но что-то в глазах деда, когда он рассказывал, заставляло Антона думать, что все это было на самом деле. Просто есть вещи, которые невозможно объяснить.