Сознание возвращалось к Сане волнами, каждая из которых приносила боль. Тупая, пульсирующая в левой ноге. Он подумал, что уж лучше бы не возвращалось к нему пока это сознание. Машину трясло на разбитой проселочной дороге. Носилки подпрыгивали вместе с раненым и каждый такой прыжок отзывался болью, которая пронизывала его от колена и до самой макушки.
После очередного подскока, Саня не удержался и застонал. Чья то холодная мягкая рука легла ему на лоб.
- Потерпи миленький. Скоро приедем. - Незнакомый женский голос
привел его в чувство. Саня открыл глаза. Над ним склонилась молоденькая сестричка. Красный крест на косынке. Увидев, что офицер очнулся, девушка улыбнулась ему.
- Словно мишень на лбу, - пронеслась не к месту в голове неожиданная мысль.
Стало вдруг неловко перед этой девчушкой. Растянулся тут на носилках да еще и стонет, как немощный старик. Он хотел улыбнуться в ответ, но только гримаса боли появилась на его лице. Он снова закрыл глаза и провалился в пустоту.
Когда в очередной раз Саня пришел в себя, было тихо. Он почувствовал, что лежит уже не на носилках, а на кровати. Он открыл глаза и увидел брезентовый потолок палатки, пропахшей карболкой и кровью. Прифронтовой полевой госпиталь. Где-то рядом тихо стонали, кто-то бредил, звал мать.
Первая ясная мысль была не о войне, не о взводе, а пронзительная “Пошевели пальцами”. Он сконцентрировался, посылая команду в непослушную конечность. Ответа не последовало. Только та же ужасающая пустота и боль где-то выше, в колене. Паника, холодная и липкая, сжала горло.
- Ты у нас, лейтенант?
К нему склонилось усталое лицо пожилого врача в испачканном чем то коричневым халате.
- Нога... - просипел Саня. - Я не чувствую…
- Чувствовать будешь, еще как, - врач покачал головой. - Повезло тебе, парень. Сквозное пулевое ранение. Пулю не пришлось извлекать из кости. Само собой мышцы, связки. Главное жизненные органы не задеты. Сделали что могли. Теперь главное не загноилось бы.
Саня закрыл глаза, представляя свою ногу не целую, стройную, а искалеченную. Страх, что он не сможет ходить нормально, как все люди, был сильнее любой физической боли. Он видел себя обузой. Что ему без ноги? Ни тебя на фронт, ни нормальной жизни. Инвалид. Это слово жгло изнутри сильнее раны.
Врач каждый день подходил к Сане, качал головой. Вроде все чисто, но почему то температура никак не спадает. Доктор боялся, что воспаление где то там, внутри. А что они могут сделать в полевых условиях. Не нравилось ему и настроение лейтенанта. Ушел в себя, замкнулся. С соседями не разговаривает, словно он не здесь, а все еще там, на поле боя. Пришлось врачу воспитательную беседу проводить. Мальчишка ведь совсем, переживает. Может еще и из-за этого температурит.
Как мог разговорил его. Хоть доктор и сам еще не знал, чем закончится лечение, но убедил Саню, что тот обязательно будет ходить. Только надо постараться. Много говорил , что в конце концов Сане даже стыдно стало, что врач на него столько времени потратил. Раненых то вон сколько лежит, у каждого свои проблемы.
После той беседы Саня впервые спал спокойно. Не видел он перед собой искаженное от страха и злости лицо немецкого снайпера, целящегося в него. Впервые после ранения он проснулся выспавшимся и с уверенностью, что он будет ходить. В тот же день написал письмо матери, рассказал о своем ранении. Постарался это сделать так, чтоб Марья не почувствовала его тревогу за будущее. Писать сюда не велел, кто знает, куда потом переведут. Напишет с нового места уже.
Через несколько дней, когда жар немного спал, его и других тяжело раненных погрузили в санитарный эшелон. Дорога в тыл казалась вечностью. Самым неприятным было для молодого офицера просить у санитаров судно. Хоть все понимали, что не из баловства он это делает, но каждый раз лицо заливалось румянцем.
Стучали колеса. Поезд медленно, с остановками продвигался на восток. Война осталась там, за горизонтом, а он вез людей, надеющихся, что там, где не рвутся снаряды, залечат им раны, нанесенные войной.
Гурьев. Эвакогоспиталь номер 3946, развернутый в здании городской больницы. Здесь пахло иначе, не фронтовой гарью, а лекарствами, едким запахом йода и прелыми листьями на асфальте, которые не успели убрать. Но боль была все той же.
Его определили в палату, где лежали еще человек десять. Это была самая маленькая палата и для лейтенантика в ней нашлось местечко. Сосед слева, старший лейтенант-артиллерист Олег, с ампутированной рукой, был угрюм и молчалив. Справа веселый и неугомонный сапер Витя, который подорвался на мине и лишился ступни. А у окна лежал капитан, летчик Николай Петрович, с ожогами на лице и руками, загипсованными от локтей и до кистей .
Именно Витя, щуплый паренек с озорными глазами, стал его первым другом в этом новом, полном боли мире.
- Что, лейтенант, ногу клеить будем? - спросил он в первый же день. - Ничего, тут доктора волшебники. Мне, глядь, уже протез сулят. Будем танцевать!
Саня лишь мрачно отвернулся к стене. Ровно месяц будет послезавтра, как его ранили. Если тогда, после разговора с доктором, у Сани появилась надежда, что все хорошо будет, то теперь он снова впал в уныние. Умом понимал, что нельзя так, нельзя расслабляться, ругал себя за это, но ничего поделать не мог. Единственное, что он смог заставить себя делать, это безропотно принимать все процедуры, не жаловаться и не ворчать, как обиженный старик.
Лечение было долгим и мучительным. Ежедневные перевязки, когда боль заставляла кусать губы до крови. Майор медицинской службы Анна Васильевна, женщина с бездонными, усталыми глазами, но с железной волей, каждый раз, осматривая его колено, говорила одно и то же:
- Воспаление стихает. Рана становится чище. Но, лейтенант, одного нашего труда мало. Нужна твоя воля. Без нее нога не сгибаться будет.
Саня видел, как Витя, превозмогая боль, учился ходить на костылях, как шутил, подбадривая всех в палате. Видел, как угрюмый Олег начал потихоньку помогать соседям, держа кружку своей единственной рукой. Видел, как летчик Николай Петрович терпеливо разрабатывал пальцы, сведенные рубцами.
Их общая боль стала лекарством от отчаяния.
Как-то раз Анна Васильевна после перевязки твердо сказала.
- Все, Стрельцов. Хватит жалеть себя. Хватит лежать. Садиться будем. Потом вставать.
Первый раз, когда он попытался сесть, мир поплыл, а в колено вонзилась такая шпага боли, что он чуть не закричал. Он снова рухнул на подушки, побежденный.
- Не получится, - прошептал он.
- Со всеми сначала не получается, - раздался у его койки голос Николая Петровича. Летчик стоял, подняв руки кверху, словно сдавался.
- Думаешь, я сразу смог ложку в эти клешни взять? Тоже учился. Даже ночами, когда все спят и не видят, как я морщусь от боли. А ты ногу поднять не можешь. Стыдно, лейтенант.
В его словах не было упрека, была суровая правда. Саня сжал зубы и попробовал снова. На этот раз он сел. Потом, через день, держась за спинку кровати, он встал на здоровую ногу, лишь слегка оперевшись на больную. Потом сделал первый шаг, опираясь на костыли. Каждый шаг был пыткой, но это была победа.
Наконец, пришел день, когда сняли все бинты. Нога была бледной, худой, страшной. Но она была на месте.
- Колено восстановлено, - объявила Анна Васильевна. - Сращение хорошее. Но это не значит, что все кончено. Теперь главное реабилитация. Разрабатывать, гнуть, укреплять мышцы. Иначе на всю жизнь хромым останешься.
Саня смотрел на свою ногу, на это все еще слабое подобие конечности, и впервые за долгое время почувствовал не страх, а вызов. Да, он ранен. Но он не сломлен. Врачи сделали свое дело, подарили ему шанс. Теперь его очередь. Он вспомнил лица своих бойцов, атаку, овраг. Он должен был вернуться. Хромым, кривым, каким угодно, но вернуться в строй. Или хотя бы просто научиться ходить по земле, которую они защищали.
Он посмотрел на Виталия, который уже выделывал костылями замысловатые пируэты, и на серьезное лицо Николая Петровича.
- Ладно, - тихо сказал Саня. - Буду разрабатывать. До седьмого пота.
Анна Васильевна рекомендовала Сане больше ходить. Ходить без костылей, разве что с палочкой первое время. А потом и без палочки.
Уже из Гурьева Саня писал письма домой. Да шли они с берегов Урала , чуть ли не с Каспийского моря до далекой Вятки очень долго. Только одно письмо в ответ получил Саня от матери. Да и то перед самой выпиской. Марья переживала за сына, все спрашивала, будет ли он ходить или только на костылях. Саня читал и усмехался. Он уж сейчас без палочки ходит. Только если подальше, по городу пройти, то палочку берет. Скоро совсем его выпишут. Правда Анна Васильевна пока еще ничего не говорит про выписку, но уже намекает, чтоб готовился.
И вот наступил долгожданный день выписки. Одиннадцатого декабря вышел Александр Романович за ворота госпиталя. Почти три месяца провалялся он на госпитальных койках. А сейчас, чуть прихрамывая, со своей подружкой палочкой направлялся Саня к новому месту назначения. Новая дорога,, куда она его поведет