— Марин, слушай, а давай в этом году опять все вместе у вас посидим? — сказала Оля так бодро, что у меня внутри всё сжалось, как от запаха старой селёдки под шубой, которая уже один раз прокисала в этом холодильнике.
— Это как «опять»? — осторожно уточнила я.
— Ну как в позапрошлом году!
— Помнишь, как классно было?
— Прям семейно, по домашнему.
— Мы всё порешаем пополам, каждый своё принесёт, ты же ничего особо и не делала.
«Ничего особо и не делала».
Картинка всплыла сама, как фото в телефоне.
***
Тогда всё тоже начиналось красиво.
— Марин, у тебя же квартира большая, — Оля стояла в дверях, облокотившись о косяк.
— У нас двушка, понимаешь, гостиная с кухней вместе, вообще не развернуться.
— А у тебя зал, стол нормальный, стулья.
— Давай Новый год у вас, а?
Рядом топтался её муж Лёша, кивал, как собачка на торпеде.
— Мы всё сделаем вместе, — уверяла Оля.
— Каждый приносит по блюду, по бутылке.
— В складчину на фрукты и сладкое.
— Всё по честному, никто никого не грузит.
Я тогда ещё сомневалась.
— Я работаю тридцать первого до вечера, — сказала.
— Я физически не успею наготовить на толпу.
— Да ты что!
— Мы всё сами! — замахала руками Оля.
— Ты только двери открой, стол дадим и стулья.
— И всё.
«Только двери открой».
Вот это «только» меня тогда и добило.
Мы с Пашкой вечером обсудили.
— Ну, может, действительно, чего мы всё сами то, — сказал он.
— Хоть не будем вдвоём телевизор слушать.
Я вздохнула, махнула рукой.
— Ладно.
— Только я не ресторан.
— Да кто так говорит, — обиделась Оля.
— Все взрослые, все понимают.
Понимание началось тридцатого числа в семь вечера.
Я приехала с работы, зашла в магазин «просто хлеба взять» и вышла с тележкой на три тысячи.
Майонез, зелень, сыр, колбаса, яйца, паштет, хлеб, сок, вода.
Логика была простая: «Ну ладно, что я с пустым столом встречу, вдруг они что то другое привезут».
Дома уже горела лампочка в коридоре у Оли.
— Ой, Марин, а мы тут списки составляем! — выскочила она с блокнотом.
— Значит так: ты делаешь оливье и шубу, потому что у тебя вкусно, я делаю свой фирменный салат с крабовыми палочками.
— Лёша берёт мясо, он у нас по горячему, Светка из двадцатой берёт фрукты и торт, ну и все по бутылке шампанского, да?
— Стоп, — сказала я.
— Почему оливье и шуба — я?
— Ну ты же всё равно будешь что то делать, — широко улыбнулась Оля.
— А у тебя рука набита, да и продукты у тебя уже есть.
Я посмотрела на сумки в руках.
Продукты у меня действительно уже были.
Тридцать первое началось с того, что я в девять утра чистила картошку.
В одиннадцать — яйца и морковку.
К часу дня уже стояли два тазика салатов, ещё куриные ножки в духовке «на всякий случай».
К двум часам дня на кухне было жарко и влажно, как в турецкой бане.
Из обещанных «мы всё сделаем вместе» дальше пошёл поток маленьких «уточнений».
В одиннадцать Оля на минутку заглянула за майонезом: «Своего не хватило».
Чуть позже всплыло сообщение от Лёши: «Мясо маринуется, привезём готовым».
А днём телефон пискнул от Светки: «Девочки, торт не успеваю взять, всё разобрали, возьму печеньки и мандарины».
На фоне этого в нашем холодильнике уже не помещались мои «на всякий случай» — салаты, курица, закуски.
Пашка проходил мимо, нюхал воздух и виновато косился.
— Может, не надо было соглашаться, а? — осторожно сказал он.
— Ой, началось, — отмахнулась я.
— Уже поздно.
Гости начали подтягиваться в половине одиннадцатого.
Оля с Лёшей пришли с двумя пакетами.
— Вот, — гордо сказала Оля, выгружая пачку чипсов, бутылку шампанского и одноразовые стаканчики.
— Это мы.
— А мясо? — спросила я, глядя на пустой противень в духовке.
— Ой, да ты знаешь, Лёша что то не успел, — смеялась она.
— Но у тебя же курица есть, мы видели, пахнет.
— Не пропадём.
Светка из двадцатой появилась за десять минут до боя курантов с целлофановым пакетом.
— Девочки, ну простите, — начала с порога.
— В «Ленте» вообще всё смели, взяла, что было.
Из пакета вылезли две сетки мандаринов и коробка печенья по акции.
— А торт? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Ну я же писала, — пожала она плечами.
Люди садились за мой стол, на мои стулья, наливали из моих блюд.
Каждые пять минут я то подогревала, то подносила, то убирала грязные тарелки.
— Марин, ну ты присядешь уже? — в третий раз сказала Оля, запихивая в рот мой салат.
— А то ты как не своя.
«Не своя» я была, потому что голова гудела от усталости, а ноги горели от плиты.
К полуночи все уже повыскакивали с бокалами, чокались, кричали: «С Новым годом!».
Оля визжала, Лёша обнимал меня за плечи, пахнул перегаром.
— Вот видишь, как здорово, что у тебя собрались! — крикнул он.
В три ночи, когда последние гости, дошатываясь, наконец доползли до двери, я стояла на кухне над горой посуды.
Вода в раковине уже давно остыла, пальцы под резиновыми перчатками сморщились и ныли.
Три тазика салатов доеденных наполовину, кастрюля подгоревшей гречки, десять бокалов, пятнадцать тарелок, пропитанная жиром скатерть.
Пашка попытался говорить.
— Давай завтра помоем, а?
Я посмотрела на раковину, на заляпанную плиту, на липкий пол.
— Завтра я хочу проснуться в чистом доме, а не в свинарнике, — сказала.
В четыре утра я вытащила шестой пакет мусора к мусоропроводу.
В коридоре столкнулась с Олей.
Она была в халате, тёплая, помятая, с кружкой чая в руках; меня же в подъезде продувало так, что сводило плечи.
— Марин, ну ты героиня, — зевнула она.
— Я бы так не смогла, я после праздников вообще никакая, даже посуду не мою.
— Повезло тебе, что ты такая хозяйственная.
Вот тогда меня и накрыло.
Не в момент, когда я тазики таскала.
Не когда Светка принесла печеньку вместо торта.
А вот на этой фразе: «повезло тебе».
Повезло мне, что меня используют как бесплатный банкетный зал.
Повезло, что я «хозяйственная» — значит, автоматически должна всё брать на себя.
Я вернулась домой, сняла липкие по краям резиновые перчатки и подумала очень чётко: «Никогда больше».
Даже если обидятся, даже если скажут, что зазналась; хуже, чем эта ночь у плиты, всё равно уже не будет.
***
И вот теперь Оля стояла в моём коридоре и снова сияла.
— Ну что, — тараторила она.
— В этом году уже без крайностей, нас будет поменьше.
— Ты, мы, Светка с мужем, может, ещё Коля из пятой, он такой весёлый.
— Всё пополам, всё честно.
Я смотрела на её рот и слышала: «ты, мы, пополам».
В их понимании это «честно»: я — кухня и посуда, они — чипсы по акции.
— Марин? — Оля махнула рукой перед моим лицом.
— Ты чего зависла?
«Ага, конечно, уже проходили», — подумала я.
— Оль, — медленно сказала я.
— А мы в этом году не можем.
— В смысле?
— Как это — не можете?
Тут началась самая приятная часть — придумывание легенды.
— Мы с Пашей на Новый год уезжаем, — выдала я первое, что пришло в голову.
— Куда это вы уезжаете? — сразу насторожилась Оля.
Ну да, не прокатит: если бы в Сочи, я бы полгода фотками кормила.
Надо ближе к телу.
— В санаторий под Клином, — добавила я спокойно.
— Путёвку дали по льготе, на десять дней.
— Сердце моё им вдруг понадобилось, представляешь.
Слово «сердце» сработало лучше, чем любое «нет».
— Ой, а что у тебя с сердцем? — тут же округлила глаза Оля.
— Да ничего особенного, — пожала я плечами.
— Давление прыгает, аритмия какая то, врач сказал: отдых, режим, никакого шума.
— А тут как раз путёвки подвезли, мы и схватили.
За дверью комнаты тихо чихнул Пашка, едва удерживая смех.
Чистая ложь во спасение, но звучит прилично.
— На Новый год? — всё ещё не верила Оля.
— А что делать, — вздохнула я.
— Не молодеем.
— Лучше я с доктором Новый встречу, чем с бригадой «весёлых соседей» под капельницей, — усмехнулась.
Она смутилась на секунду, но быстро взяла себя в руки.
— Ну ладно, здоровье, конечно, важно, — сказала.
— Мы тогда сами что-нибудь придумаем.
— Обязательно, — кивнула я.
— Вы же весёлые, вы без нас не пропадёте.
Я прям чувствовала, как Пашка за дверью комнаты тихо ржёт.
— Ну, если вдруг сорвётся твой санаторий, ты нам скажи, — не сдавалась Оля.
— Мы всегда рады, ты же знаешь.
— Если сорвётся, я буду молча радоваться и всё равно никому не скажу, — подумала я.
Вслух сказала:
— Конечно, Оль, обязательно.
Она ушла, оставив за собой лёгкий запах духов и тяжёлый шлейф старых обид.
Дверь закрылась, я привалилась к ней спиной.
— Что там с моим сердцем? — из комнаты вышел Паша, чесал затылок.
— Умерло от смеха?
— Живее всех живых, — сказала я.
— Твоя жена только что официально научилась говорить «нет».
— Запишу дату, — хмыкнул он.
Мы решили Новый год всё равно встретить по человечески.
Без санатория, конечно.
Тихо, вдвоём, максимум — дочь с внучкой днём заедут с подарками.
Через пару дней я шла к почтовым ящикам и услышала знакомый голос.
— Люд, ну у тебя же кухня большая, — сладко тянула Оля нашей соседке с восьмого.
— А мы с мужем всё сами, всё привезём, ты только двери открой.
— В складчину, по честному.
Я даже не стала замедляться.
Просто мимо прошла, кивнула Люде, улыбнулась.
— Марин, а вы как Новый встречаете? — тут же зацепилась Оля.
— В санатории, — ответила я спокойно.
— Под Клином.
— Доктора, процедуры, всё как мы любим.
— Ой, ну да, — кивнула она.
— Я же забыла.
В глазах у Люды мелькнуло что то между завистью и облегчением.
Не знаю, за кого именно.
Я поднялась к себе, поставила чайник и подумала, что чувствую себя подозрительно хорошо.
Будто не взяла на себя лишний мешок картошки в этом году.
— Знаешь, что самое странное? — сказала я Пашке, когда мы вечером резали салат на двоих.
— Я ведь почти не соврала.
— Мне и правда нужен режим и покой.
— Только доктор у тебя теперь другой, — усмехнулся он.
— Доктор «Хватит уже быть дурой».
Он чуть сильнее сжал мою руку, когда мы чокнулись обычными кружками чая.
Без шампанского, без чужих тарелок в раковине.
Год назад к этому времени я бы уже носилась между плитой и раковиной, а сейчас весь мой Новый год помещался в одну кастрюльку салата, две тарелки и в ощущение тишины.
Где то там, этажом ниже, Оля, наверное, уже рисовала в блокноте списки: кто что «принесёт» и кто что «сделает вместе».
Я видела это как живьём: новая жертва, те же чипсы, тот же мандариновый пакет.
Мне её даже было чуть-чуть жалко.
Минут пять.
Потом я посмотрела на свою маленькую, аккуратную кухню, на одну кастрюльку салата и две тарелки на столе и подумала: «Нет, всё правильно».
Они там пусть как хотят «по честному» делят.
А я свой Новый год наконец то буду праздновать по своему.