Та неделя, что Дэн провел рядом, стала для меня странным оазисом в аду отчаяния. Он не лез с расспросами, не пытался говорить о прошлом, не демонстрировал свои чувства. Он был просто… здесь , рядом. Как скала. Как стена, о которую можно было опереться, когда ноги подкашивались. Он привозил еду, когда я забывала поесть, наливал чай, молча сидел со мной в больничном коридоре, его плечо было всегда под рукой, когда казалось, что земля уходит из-под ног.
Соня и Трофим звонили каждый день, их голоса в трубке были полны такой искренней готовности бросить все и мчаться к нам, что становилось и тепло, и горько одновременно. Дима звонил тоже. Но его звонки были другими. В его голосе не было поддержки, сквозь трубку лились тихие, укоряющие «слезы». Как ему без меня плохо, как он скучает, когда же я вернусь. Я впервые попросила его не приезжать на выходные. Мне не хватало сил видеть его скорбное, обиженное лицо. Мне было тяжело и без того, а его присутствие требовало от меня эмоциональных затрат, которых уже не оставалось.
Папа переносил терапию мучительно. Его сильное тело сдавалось под натиском ядов. Его рвало, он отказывался от еды, почти все время проводил во сне, и это был не отдых, а бегство измученного организма. Казалось, по его внутренностям прошелся раскаленный шквал, выжигая все на своем пути. Мама искала спасения в вере. Она не вылезала из храма, заказывала службы, ставила свечи. Магазины и церковь — вот и все ее существование. Я не спорила. Каждый из нас искал свою опору в этом шторме. Моей опорой сейчас были Дэн и друзья.
Наши вечерние прогулки с Дэном чаще проходили в молчании. Какие слова можно было найти? Какие шутки могли развеять этот мрак? Мы просто шли рядом, и его молчаливое присутствие было красноречивее любых слов.
В понедельник он дождался вердикта врачей после первого курса. Снова общие, уклончивые фразы. «Стабилизация». «Остановка роста». «Посмотрим на динамику». Никаких конкретных обещаний. Теперь наше главное слово, наш новый девиз — «ЖДАТЬ». Оно висело в воздухе, тяжелое и безжалостное.
Перед отъездом Дэн крепко держал меня за плечи.
—Ляль, я буду звонить каждый день. Если что-то, любая мелочь — сразу набирай. Мы еще подумаем насчет Москвы, я не оставляю эту мысль. Ты только верь! Прошу тебя, просто верь!
—Я верю! — говорила я, и это была не совсем ложь. В его присутствии вера теплилась, как слабый огонек. — Но Дэн, у тебя бизнес, дела. Не мотайся сюда туда. Если что-то серьезное, я сама позвоню. Обещаю.
Он не стал спорить. Он просто обнял меня на прощание так крепко, будто хотел вдохнуть в меня часть своей силы. Его лицо погрузилось в мои волосы, и я на миг закрыла глаза, стараясь запомнить это чувство — безопасность, надежность, та самая любовь, которую я видела в его глазах все эти дни. Да, он все еще любил. А я? Я ничего не чувствовала, кроме всепоглощающей необходимости спасти отца. И страшной, леденящей душу беспомощности.
Проводив его, я вернулась в квартиру. Она показалась огромной и звеняще пустой. Но он везде — его запах легкой туалетной воды смешался с запахом свежего ремонта, забитый до отказа холодильник, коробка «Рафаэлло» на столе… Он медленно, но верно вытеснял из моего сознания мысли о Диме.
Дима… Зачем он мне? Любила ли я его? Или мне это только казалось на фоне долгого одиночества? Может, я просто хотела закрыть старую, болезненную книгу под названием «Дэн» и начать жизнь с чистого листа, с надежным, предсказуемым мужчиной? Эти вопросы вихрем проносились в голове, но я отмахивалась от них. «Потом. Подумаю потом. Сейчас главное — папа».
Я упала на кровать и уставилась в потолок. Тело было тяжелым, налитым свинцом. Шевелиться не хотелось вовсе.
Звонок Сони выдернул меня из ступора.
—Оль, как ты? Как Владимир Сергеевич?
—Нормально, — автоматически ответила я. — Дениса с Сергеем проводила. Валяюсь. Завтра утром к папе. Может, новости будут получше.
—Оль, — Соня понизила голос, — скажи честно, вы с Денисом… вы ж не просто земляки?
От неожиданности я на мгновение онемела.
—А почему такой вопрос?
—Я не дура, подруга. Я еще на базе все заметила. И сейчас, когда позвонила ему с этой просьбой… По голосу было слышно, что он готов был бежать, лететь , лишь бы оказаться рядом с тобой. Все про тебя расспрашивал, каждую мелочь. Оль?
Я сдалась, выдохнув:
—Ну да. Мы… мы встречались. Очень давно. Десять лет назад. А потом…
—Оль, а ты знаешь его историю? То, что с ним случилось?
—Знаю. Он рассказал. Но это ничего не меняет. Да и не до этого сейчас.
—Понимаю. Но! — Соня говорила с горячностью. — Денис… он настоящий. Знаешь, люди, прошедшие через такое, обычно либо ломаются, либо озлобляются на весь мир. А он… нет. Он не сломался и не ожесточился. Ни на кого не держит зла. И… Оль, да он же любит тебя! Ну, я вижу! Почти как мой Трофим меня. А может, и так же. С ним, понимаешь, ничего не страшно. Он… и деньги… Да, без них плохо, но он умеет их зарабатывать и не боится потерять, потому что знает , снова заработает. Он не цепляется за них как утопающий за соломинку. Понимаешь разницу?
—Я все понимаю, Сонь. Но у меня есть Дима.
—Дима! — фыркнула она с нескрываемым раздражением. — Мамин сыночек. Ох, попьют они с мамашей твоей кровушки еще! Они жену как лошадь на рынке выбирают , чтобы статная, здоровая, перспективная. Прости, но ты не местная, не знаешь всех сплетен, а я наслушалась. Предложи ему дочку мэра — завтра побежит в ЗАГС, потому что мама так велела. Ты для них очень выгодная партия — умная, красивая, самостоятельная, с профессией. Он, конечно, тебя по-своему любит, но себя и маму — больше. Так что думай, моя дорогая! И прости, что ляпнула все это… Не вовремя.
—Все нормально, — устало ответила я. — Просто сейчас не до этого. Потом как-нибудь разберусь.
А потом… Потом все наступило слишком быстро. Папу выписали через месяц домой, с огромной папкой назначений, рекомендаций и рецептов. Ему стало чуть лучше, появился призрачный шанс, крошечный лучик. Но он был таким хрупким.
Мой отпуск закончился. Я написала заявление на отпуск без содержания. Мария Львовна была недовольна , врачей не хватало. Но я твердо сказала: либо так, либо я увольняюсь. Для меня сейчас главное — отец. Дима тоже хмурился, в его голосе слышалась обида . Наша совместная жизнь снова откладывалась. Лишь мама была безмерно рада, что я остаюсь с ними. Врач в доме — это был хоть какой-то контроль над кошмаром.
Для перевозки папы мама наняла микроавтобус с комфортными креслами. Дэн снова предлагал помощь, хотел приехать, но я решительно отказалась. Его появление вызвало бы слишком много вопросов, а мне было не до объяснений и разборок.
Я съездила в свою квартиру, с болью в сердце собрала вещи, попрощалась со своим прежним, таким спокойным и упорядоченным бытом. Попросила соседку присматривать за жильем. Дима заезжал изредка, но был слишком занят, чтобы брать на себя хоть какую-то ответственность.
Лето прошло в каком-то полусне. Домашние стены и правда лечили. Папа понемногу гулял с нами в саду, пытался собирать ягоды с кустов, но силы быстро покидали его. Мы радовались каждому его маленькому достижению, каждой улыбке. В июле он прошел второй курс терапии, снова две недели в больнице. Результаты были неоднозначными — где-то лучше, где-то хуже. Мы снова ждали.
Август принес с собой тревогу. Папины боли усилились, появились новые, страшные симптомы. Он снова стал угасать на глазах, быстро, неумолимо. Это было похоже на то, как кто-то медленно поворачивает ручку регулятора, убавляя свет в его жизни.
Двадцать первого августа мама уехала на вечернюю службу, умолять о еще одном чуде. Я осталась с папой. Мы долго разговаривали. Голос его был тихим, прерывистым, но сознание — ясным.
— Доченька, знаешь, я много о чем думал. Боюсь, я был не самым лучшим отцом.
—Пап, прекрати, — я сжала его руку, холодную и исхудавшую. — Ты самый лучший. Не говори так.
—Нет, мало времени тебе уделял… Все куда-то бежали, работали, тебя заставляли учиться, быть самостоятельной. А ты… твои подруги по парням, на танцы, а ты… с книжками. И еще… Оль, не спеши замуж. Выходи только за любимого! Вот мы с матерью… да, характер у нее — огонь, а не женщина. Колючая , резкая . Но я ее всегда любил. И она меня. Колючую, порой невыносимую, но… вот такая она. Моя! — он слабо улыбнулся. — И ты так же. Послушай старика, только по любви! А деньги… это так мало для счастья. Помнишь поговорку? «С милым рай и в шалаше». Вот с такого шалаша мы с мамой и начинали. А теперь… — он обвел взглядом свою светлую, уютную комнату. — И еще. Квартиры, дом… все я недавно переоформил на тебя. Мы с мамой так решили. У нее свой бизнес, риски. А это… не знаешь, где рванет. Поэтому все всегда было на мне. Поняла? Ты же мать не выгонишь на улицу? — он посмотрел на меня с тенью улыбки.
—Пап, да о чем ты?! — я смахнула предательскую слезу. — Я сама все заработаю. С сентября здесь, в городе, выйду на работу. Не хочу обратно. Хочу быть рядом.
—А Дима? — спросил он, вглядываясь в мое лицо.
—Дима… — я опустила глаза. — Пап, все как-то сложно. Стал чужим что ли. Вот ты говоришь про любовь… Видимо, то, что было, не она. А так… привычка, удобство. Поеду, все закончу, объясню, извинюсь.
—Не руби с плеча, дочка, — прошептал он. — Подумай хорошенько. Сердцем прислушайся.
—Обещаю, — кивнула я, поднося стакан с водой к его пересохшим губам.
Это был наш последний, самый главный и самый пронзительный разговор. Ночью я не могла уснуть. Тревога сжимала сердце стальным обручем. Я встала и на цыпочках зашла в его комнату. Луна освещала его лицо через окно. Оно было удивительно спокойным, разгладившимся, будто все боли и страхи наконец отпустили его. Но в этой безмятежности была странная, звенящая тишина. Я подошла ближе, коснулась его руки…
И мир рухнул. Остановился. Перестал существовать.
Тихо. Так тихо он ушел. Пока мама молилась в церкви, а я ворочалась в своей комнате, он просто… уснул. Навсегда.
Я не закричала. Не зарыдала. Я просто опустилась на колени рядом с кроватью, прижалась лбом к его холодной руке и осталась так, в гробовой тишине летней ночи, залитой лунным светом. Во мне не было ничего — ни мыслей, ни чувств, лишь огромная, вселенская, оглушающая пустота. Моего папы не стало. И с его уходом часть меня умерла вместе с ним.