1. Сегодня. Кухня. 14:07
У меня пахнет яблоками и боярышником — Стас притащил ветки с огорода, положил на подоконник сушиться, и теперь вся кухня будто в маленьком саду. Я режу лук, слышу, как по плитке ногами шуршит кот, и думаю, как странно устроена память: ерундовая фраза может вдруг стукнуть по виску сильнее чьего-то крика.
— Лер, — сказал Стас осторожно, как мы говорим с котом, когда он сел на чистое бельё, — сегодня встретил Пашку, помнишь, с базы? Он… ну… передал привет от одного, который тебя знает. Кажется, от твоего бывшего.
Я перестала резать. Лук резал за меня.
— От Олега? — спросила я так, будто проверяю погоду.
— Ага. Сказал… странное. Что вы расстались из-за… — он сделал рукой круг над столом, — из-за творожных штук. Как они… сырники? Что ты вспылила, потому что он «съел всё». И вообще ты, мол, легкомысленная, бросила брак из-за завтрака.
Я засмеялась. Даже кот вздрогнул и уронил хвост в миску с водой.
— Сырники-разлучники. Хочешь, напеку сейчас? Для чистоты эксперимента.
Стас улыбнулся, но глаза были внимательные.
— Я не поверил, — сказал. — Но… расскажи. Если можно.
Я вытерла руки, села. И решила, ладно — расскажу, пока лук жарится. Хотя запах у этой истории — не луковый. Другой. Пустота с сахаром.
2. Тогда. Дом с верандой. 20:52
Я вообще не из тех, кто ведёт записи. Была. До того вечера. Пишу сейчас и вижу настил на веранде, серый от ботинок, и слышу, как Олег снова падает на диван и включает телевизор, пока я снимаю с верёвки полотенца, и они пахнут кондиционером и холодом. «Устал», — говорит он. И я сама в голове за него продолжаю: «я же работаю руками». Хотя это было когда-то. Когда мы только переехали в этот дом.
Мы тогда были молодыми и смелыми, как начинают утро без будильника. Олег строил — стены, крыши, чужие мечты. Я собирала цифры — бухгалтерия в оптовке на окраине. Он приходил пахнущий цементом, я — кофе и ксероксом. Я несла ужин. Он — себя. «Полежу пять минут», — говорил. Эти пять минут тянулись годами.
А потом его повысили: не носить, а руководить. Бригадир. Бумаги, сметы, созвоны. Вечером уже не болит спина — болит лицо от разговора, так он объяснял. И я, дурочка, верила. Пока однажды не подумала: если ему не больно — значит, можно разделить. Кухню, стирку, списки.
— Олег, приготовь завтра что-нибудь. Я задержусь, квартал закрывать.
— Что-нибудь? — он смотрел на меня с искренним ужасом, как на открытый люк. — Я же не умею.
— Это не умение. Это греть, солить и не поджечь дом, — улыбнулась я, чтобы всё не казалось страшным. — Суп из пакета, макароны. Хочешь — картошку. Что для тебя проще. Я правда задержусь.
Он кивнул. Мне понравилось это кивание — оно обещало нам спокойный вечер. Я плохо знала кивания.
Поздно вернулась. Дом тёплый. На плите — пустота. В раковине — две кружки. На столе — упаковка от суши.
— А где… — начала я.
— Я подумал, — сказал Олег, не отрывая глаз от новостей, — что у меня не получится. Я в кафе сходил. А ты, если хочешь, там есть лапша. Можно кипятком залить.
Вот тут впервые скрипнуло что-то внутри, как дверь, за которую никто не держался. Я взяла чайник, вытащила из шкафа хлеб и сделала себе бутерброд. Жуя, сказала:
— Если ты не приготовил, то я — тоже нет. Справимся как-то.
— Лер, ну ладно. Ты же умеешь, тебе легко. А мне сложно. Мне даже интересно — как тебя учили.
— Меня не учили, — сказала я. — Я просто делаю. Потому что хочу жить в чистоте и сытости.
Он улыбнулся странной улыбкой «зачем спорить». Обнял. Я на секунду растаяла. Эти секунды — моя беда.
Дальше был год с кусочками «я обязательно начну» и «у меня болят руки/голова/колени/сегодня совещание». Год, когда мои «помоги, пожалуйста» превращались в список причин «не сейчас». Год, когда я начала чувствовать себя не женщиной, а системой снабжения. У меня был план: пробовать ещё. Знаете, как иногда лежит на подоконнике семечко, и ты думаешь — вдруг прорастёт. А он садился рядом, делал вид, что поливает, и уходил, не закрыв окно.
3. Последняя суббота. Утро. 10:23
На завтрак задумала творожные кружочки. То, что с раннего детства пахнет у меня воскресеньем. Замесила, обваляла в муке, шлёп-шлёп на сковородку. Под румяной коркой — нежность. Всё шло так, как надо: чайник загудел, кот начал вымогать кусочек, я поставила миску со сковороды и вдруг вспомнила — сметана. Кончилась сметана. А без неё — не то.
— Олег, сбегай до «Светофора», — крикнула из кухни. — Пять минут. Сметану купи.
— Зачем? — донеслось из комнаты с диваном.
— За сметаной. Ну пожалуйста.
— Не хочу. Что ты без неё не можешь? Я всё равно это не ем.
— Ты же... — я вдох-выдох, — просто сходи. Я же часа два стою.
— И чего? Тебе нравится. Мне — нет. Ты хочешь — ты и иди.
Я сжала губы. Надела кроссовки, куртку, дошла до «Светофора» — это четыре минуты туда и четыре обратно. Купила сметану, ещё бумажные полотенца, чтобы не бегать завтра. Возвращаюсь — дом тихий. На столе — миска. Лёгкая. Я убрала крышку — там снег. Точнее, ничего. Пустота, как белый лист.
— Олег! — сказала я ровно. — Где завтрак?
— А, эти штуки? Съел. Ничего так, кстати. Ты умеешь. Спасибо.
— Ты… — я даже не нашла слова «почему». Оно вдруг показалось глупым.
— А чего? Ты же всё равно не голодная, — он обмахнулся рукой, как от мухи. — И вообще, ты ж говорила, что это «просто». Ещё сделаешь.
Вот тут, кажется, всё и сложилось. Тихо. Без грома. Как в пазле, когда вдруг нащупываешь правильную картинку — и уже не можешь сделать вид, что не видишь.
Я не бросала ничего со злости. Не била тарелки. Хотя руки чесались. Я взяла не тарелку, а его клавиатуру. Развернула праздники в будни. И стукнула. Не сильно, честно. По столу. Два раза. И в эти два раза прозвучало: «нет».
— Ты с ума сошла? — Олег откатился с креслом к стене. В глазах у него был не страх, а обида. Как у ребёнка, когда у него забрали игрушку, которую он считал своей.
— Нет, — сказала я. — Наконец-то, похоже, пришла в себя.
4. После.
Юристы, бумаги, чужие голоса. Соседи шушукались про «неужели из-за сырников». Олег ходил по нашему участку, как по музею, говорил: «это моё», «это твоё», «это мы покупали вместе». Я считала дома ложки, чтобы они тоже были при деле и кого-то считали во мне.
Мне было не горько — вязко. Воздух как кисель. И, смешно, но именно в те дни я впервые заметила, как летом у нас пахнет бузиной. Я до этого всё время спешила — не нюхала. А тут остановилась. И начала жить носом.
5. Между.
Мы не собирались жениться во второй раз. Мы вообще ничего не собирались — просто привыкли ужинать вдвоём, потом съездили в ремонтный, спорили над лампочками, потом он ночевал у меня, потому что у него не было отопления (старый дом, «сделаю сам», конечно; сделал позже, но это совсем другая история). Звали его Стас. Он спрашивал: «чем помочь?» и почему-то не срывался, если я говорила «ничем». Просто брал пакет с мусором. Или отвинчивал полку. Или — тащил ёмкости с водой, когда у нас в посёлке отключали всё на полдня.
Я долго ждала подвоха. Ждала, когда он скажет: «Ты обязана», «ты же женщина». Не сказал. И, наверное, поэтому я однажды тоже сказала «да».
6. Сегодня. Ещё раз. 14:31
Я говорю Стасу:
— Олег теперь рассказывает, что я легкомысленная. Мы, говорит, жили, а она из-за завтрака дом разрушила. И что он бедный, однажды захотел поесть, и вот — наказание. Всё просто — если упростить.
Стас молчит. Не тухло, нет. Внимательно. Он вообще умеет молча оставаться на моей стороне — редкий дар. Я продолжаю:
— На самом деле я разрушила не дом. Я перестала чинить то, что не строится вдвоём. Тот завтрак — не причина. Это знак «дальше нельзя». Как знак «кирпич», только для души.
— Я понял, — кивает он. — Но знаешь, люди любят короткие трактовки. Им проще. «Развелись из-за сырников» звучит как анекдот. Никто не хочет слушать про год обещаний.
— А мне уже всё равно, кто как смеётся, — говорю. И вдруг понимаю, что, правда, всё равно.
Кот от воды наконец облизал хвост и пришёл стеречь колбасу. Дождь пошёл. Капает по козырьку — ровно, как метроном.
7. Вырезки из старых дней
— Лера, я устал, — говорил Олег, вытягивая ноги на табурет. — У меня сегодня объект, бригады, все на мне.
— А у меня — отчёт по НДС и уставший чайник, — отвечала я.
— Ты другое. Ты же умеешь готовить. Женщины как-то… ну, это в крови.
— У меня другая группа крови, — говорила я. Он смеялся. Думал, шучу.
…
— Лер, подай пульт.
— Встань и возьми.
— Ты что, злишься?
— Нет. Я учусь не поднимать то, что у тебя в зоне досягаемости.
— Ты стала колкой.
— Я перестала быть мягкой губкой.
…
— Слушай, ты меня провоцируешь. Я же предупредил: не умею.
— А научиться?
— А если не выйдет?
— Будет несъедобно. Мы не умрём. (Я и правда думала, что не умрём. Оказалось — бывает по-другому. Умирают не люди. Умирают отношения.)
8. Заметка на полях.
Не знаю, зачем я тогда взялась записывать. Может, чтобы не забыть, что я всё это прожила. Что это не приснилось. Что я действительно встала из-за стола и поставила вилку. Что я не «ушла из-за завтрака», а перестала возвращаться из-за вечной ночи.
Иногда мне кажется, что у каждого есть свой «сырник», то есть то самое обычное, осязаемое, простое — в чём вдруг проявляется вся схема. У кого-то это недожаренная котлета. У кого-то — пустая канистра после дачи. У кого-то — «позвонишь, когда будешь дома». И никто не звонит. И это — знак.
9. Слухи.
Слухи живут дольше людей. Они нянчат сами себя. Олег рассказывал всем, что я «вспылила из-за сырников». Потом кто-то перепутал и сказал, будто я «забрала у него детей» (детей у нас не было, но сперва легенда, потом факты). В посёлке шушукались: «а ведь она была милой, не думала». Я тоже раньше так думала — про других.
Стас реагирует просто: «пусть говорят». Я иногда читаю комментарии у себя в голове и отвечаю им молча: «я не ушла из-за еды. Я ушла, потому что меня больше никто не кормил. Уважением. Вниманием. Совместностью». И становится как-то ровно.
10. Текущее.
Сейчас у меня на плите две сковороды — одна для нас, одна «на потом». Я люблю на потом. Ставить в контейнеры — это моё успокоительное. На столе — крупная соль в баночке из-под мёда. Прозрачный пластик с белыми крупинками, как снег на ладони. В углу — мешок с картошкой, Стас привёз от своей тётки. На подоконнике — ваза с сухими васильками (да, в октябре), память о лете и хочется улыбаться. Мы недавно докрасили веранду — я держала банку, он тянул кисть. Мы стояли бок о бок, и мне вдруг показалось, что стены у нас теперь держатся на воздухе, между нами. Плотном.
Стас подошёл, накрыл ладонью мою руку.
— Слушай… если тебе когда-нибудь легче будет не печь вовсе — не пеки. Давай съедим хлеб, яблоки и чай. Я не из тех, кому надо «как у мамы», — сказал и потёр пальцем мой большой палец — так по-детски, но меня почему-то всегда это успокаивает.
— Не бойся, — ответила. — Я не перестану. Просто теперь я могу и не печь. Ведь это по желанию — не обязательство.
11. Чужие советы.
Мне писали подружки (те, что ещё остались со школы и из бухгалтерии): «держись», «надо было ещё потерпеть», «мужики такие», «ты его баловала». И про новый брак: «не рановато?», «ты думаешь, другой будет иной?». Иногда я перечитывала и думала — как же мы любим друг друга наставлять в том, чего сами избегаем. А иногда отвечала одним словом: «быть». Потому что всё остальное — формы.
12. Возраст
Мне тридцать четыре. Это странный возраст: уже поздно «как раньше», ещё рано «как старики». Я люблю вставать раньше Стаса и идти на огород в тишине, смотреть, как блестит паутина между кольями, и думать о простых вещах: сколько листьев у хрена, почему клубника на второй грядке всегда с кислинкой, и у кого из соседей завёлся петух (клянусь, он кукарекает от души). В такие моменты я понимаю, что не обязана никому объяснять, почему мне было тяжело, смешно, стыдно, страшно. Я обязана только себе — не возвращаться туда, где не видят моих рук.
13. Возвращение к началу. 15:10
— И всё равно… — Стас вдруг посмотрел, как на деталь, которую боится потерять, — больно, да?
— Нет, — сказала я. — Уже просто — факт. Ты же не обижаешься на дождь за то, что он мокрый. И на шагающие часы — за то, что они тикают. Хотя иногда хочется, чтобы они помолчали.
— Понимаю, — кивнул. И, помолчав, добавил: — Хочешь, после обеда съездим к реке? Там, где старый мост. Походим, подышим.
— Хочу, — сказала. И вдруг подумала, что не боюсь оставлять дом без присмотра. Раньше боялась — как будто уйдёшь, а вернёшься, а там пустое место, потому что всё держалось на мне. А теперь — держится на нас двоих.
14. Звонок
Телефон зазвенел. Номер незнакомый. Я обычно не беру, но почему-то взяла.
— Валерия? Это Олег, — услышала. Голос чуть спешит, но пытается звучать лениво, как всегда. — Тут… короче… мне сказали, что ты хохочешь всем, что я якобы… этот… из-за сырников… Ты… ну… может, уже хватит? Зачем это? Мы же по-людски расстались.
— По-людски? — повторила я, как эхо к берегу. — Можно. Давай. Переставай рассказывать чужим людям, почему я ушла. И я перестану смеяться в своей кухне.
— Я не… — он сбился. — Это всё Пашка. У него язык без костей.
— Пашка без костей — это не объяснение, — сказала я мягко. — Ладно. Будь.
— Ты… печёшь ещё эти… — он сделал паузу, — круглые?
— Иногда.
— Они правда были вкусные, — сказал он неожиданно честно. — Я как-то… — дальше он не нашёл слов. И мы попрощались.
Я положила телефон на стол. Сердце не прыгало, руки не дрожали. Просто звуки кухни вернулись — чайник, кот, капли по козырьку.
15. Финал без точки.
Мы так и не поехали к реке — пошёл дождь стеной. Я допекла пирожки. Стас поставил чай. Кот получил свой маленький кусочек — ему всё равно, какая у нас семейная история, главное — сметана, чуть-чуть, на краю блюдца.
Я подумала, что открытый конец — это не когда «и дальше они жили долго/недолго». Это когда ты оставляешь место воздуху. Когда можешь выйти из кухни в сад и не закрывать дверь на щеколду. Когда человек рядом не спрашивает: «что на ужин?», а спрашивает: «как ты?».
Мы ели молча. Не потому, что нечего сказать. Потому что всё сказано. Потому что в паузах тоже есть речь.
А ночью я достала эту зелёную тетрадь и записала: «Я не ушла из-за сырников. Я ушла, потому что в доме было много пустых тарелок, и все они — мои. Сегодня тарелки полные. И я поделилась». И оставила место — на следующую запись. На случай, если завтра у нас получится уехать к реке. Или если кто-нибудь снова скажет, что люди расходятся «из-за ерунды».
Ерунда — это то, чем прикрывают отсутствие бережности. А бережность — она как сметана. Без неё вроде тоже можно, но всё время чего-то не хватает. Даже если сковорода — идеальная.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!