Марину мутило третье утро подряд. Соседки по комнате уже догадывались, но молчали. Ленка только сунула ей пачку мятных конфет и буркнула: «Держи, от тошноты помогает».
Тест она покупала в аптеке на другом конце города, чтобы не встретить знакомых из медколледжа. Фармацевт, полная тетка с обручальным кольцом, впившимся в палец, смотрела осуждающе, но Марине было плевать. Две полоски проявились сразу, четко, без вариантов.
Села прямо там, в туалете общежития, на холодный кафельный пол, и начала считать. Последние месячные были в декабре. С Максимом спала в январе, перед сессией. Презерватив порвался, помнит, как он ругался и бегал по общаге, искал у ребят постинор. Не нашел. «Да не парься, — сказала тогда Марина, — не залечу с одного раза».
Но ведь были еще новогодние каникулы дома. И Игорь.
С Игорем вообще не предохранялись. Зачем? Он же на ней жениться собирался, говорил маме уже. Его мать, Валентина Петровна, даже приданое начала собирать — полотенца там, постельное белье. В их поселке Зеленый Бор все так делали — сначала залет, потом свадьба. Нормальная схема, проверенная.
Максим узнал о беременности в курилке. Марина специально выбрала это место — там народ, не будет орать. Он курил одну за одной, руки тряслись.
— Слушай, может это не мое? — выдавил наконец. — Ты же домой ездила.
— Пошел ты, — ответила Марина и ушла.
Знала ведь, что он прав. Что скорее всего не его. Сроки не сходились. Но обидно было до слез — даже не попытался взять ответственность, сразу отмазываться начал.
Игорю позвонила из автомата возле общаги.
— У нас будет ребёнок, — сказала без предисловий.
— Ясно. Приезжай как сможешь вырваться, подадим заявление.
Вот и вся романтика. Зато честно.
Свадьба была типичная для их поселка. В доме у Игоря собрались родственники и близкие друзья, человек двадцать втиснулись в две комнаты. Водка, дешёвое вино, закуска — селедка под шубой, оливье, холодец.
Танцевали, смеялись, тамада была задорная женщина, в местном доме культуры работала. Марининой матери под конец стало плохо с сердцем — таблетки пить не стала, сказала, что с вином нельзя мешать.
Валентина Петровна обнимала Марину, шептала на ухо:
— Не бойся, дочка, проживете. Игорь парень работящий, не пьёт. Пока с нами поживёте, а потом придумаем что-нибудь, отдельно жить будете.
Марина кивала и думала о том, что через два дня нужно возвращаться в Питер, в общагу. Доучиваться. С Максимом в одном здании, на одних парах сидеть.
Живот начал расти в апреле. Максим видел, но делал вид, что нет. Однажды столкнулись в коридоре, он посмотрел на ее округлившийся живот и быстро отвернулся. Марина хотела что-то сказать, но промолчала. А что говорить-то?
Учёбу успела закончить, повезло хоть в этом. Летом переехала домой насовсем. Игорь устроил ее в своей комнате — кровать новая у окна, шкаф двухстворчатый, письменный стол. Валентина Петровна таскала ей молоко парное от соседской коровы, заставляла пить.
— Для ребеночка полезно, кости крепкие будут.
В октябре начались схватки. Марина лежала на кровати, считала минуты между ними и думала — чей же ты будешь, малыш? На кого похож? Игорь приходил с работы, садился рядом, клал руку на живот.
— Пинается?
— Пинается.
— Боец растет.
Он был уверен, что его. А может, делал вид, что уверен.
Рожала в районной больнице, в сорока километрах от дома. Игоря не пустили, сказали — нечего мужикам там делать. Он остался в коридоре, курил у окна.
Когда вынесли ребенка, завернутого в казенное одеяло, первое, что Марина увидела — белесые волосики и голубые глаза. Сердце ухнуло вниз. У Игоря волосы черные, как смоль. У нее тоже темные.
— Мальчик, три сто, — сказала акушерка. — Как назовете?
— Рома, — выдохнула Марина.
Игорь зашел через час, когда ее перевели в палату. Взял сына на руки, долго смотрел. Молчал. Потом отдал обратно.
— Красивый, — сказал только.
Через месяц его забрали в армию. Марина стояла на призывном пункте с младенцем, Валентина Петровна рядом причитала:
— Год всего, потерпим. Отец семейства, может, раньше отпустят.
Переехала Марина к своей матери почти сразу. Так удобнее, объяснила свекрови. Мама поможет, сестра Люба рядом. Валентина Петровна не спорила, только смотрела странно на внука, качала головой.
Весной Рома уже вовсю агукал, хватал игрушки. Волосы стали еще светлее, завиваться начали. Глаза остались голубыми, яркими, как летнее небо. Соседки перешептывались за спиной, но в глаза ничего не говорили.
Игоря отпустили домой на неделю в марте. «По семейным обстоятельствам» — так в увольнительной написано было. Приехал с подарками — погремушки, ползунки. Рому на руках носил, фотографировались. Вечером, когда укладывали ребенка, сказал:
— Я в зале посплю, спина болит. На диване удобнее.
Марина все поняла. Ждала скандала, вопросов, может, даже побоев. Но Игорь молчал. Утром уходил к родителям, возвращался поздно. С ней почти не разговаривал, только необходимое — «где соль», «рубашку погладь».
В последний день отпуска сидели на кухне, пили чай. Рома спал в комнате.
— Он не мой, да? — спросил вдруг Игорь. Марина молчала. Что тут скажешь?
— Я еще в роддоме понял. У нас в роду таких белобрысых не было. И у вас тоже.
Хотела соврать, начать оправдываться, но не смогла. Кивнула только.
— Ладно, — сказал Игорь. — Доживем до дембеля, разведемся. Скандалить не буду, ребенок не виноват.
Вернулся из армии осенью, когда Роме год исполнился. Пожил месяц у родителей, потом съехал к дружку в соседний поселок. Развод оформили тихо, без дележки — делить все равно нечего было.
Валентина Петровна приходила еще пару раз, приносила Роме одежду, игрушки. Потом перестала. Встретились как-то в магазине, кивнули друг другу, разошлись.
Марина устроилась медсестрой в местную амбулаторию. Платили нормально, на молоко и кашу хватало. Мать помогала нянчить.
Через год познакомилась с Андреем. Молодой совсем, на два года младше ее. Работал на железке, путевым обходчиком. Пришел в амбулаторию с порезом на руке, она обрабатывала рану, разговорились. Начал ухаживать неумело — цветы полевые приносил, конфеты дешевые.
Его мать в штыки приняла:
— Разведенная с ребёнком! Найди себе нормальную девушку!
Но Андрей уперся. Переехал к Марине, в тесную комнату, где втроем с ребенком еле помещались. По вечерам играл с Ромой. Малыш звал его папой.
Однажды Марина разбирала старые вещи и наткнулась на фотографию — она и Максим в общаге, он с гитарой, оба смеются. Долго смотрела, потом порвала и выкинула.
Рома рос, в школе учился хорошо. Светловолосый, голубоглазый, не большого роста, не похожий ни на кого из семьи. Иногда спрашивал про отца — того, первого.
— Не сложилось у нас, — отвечала Марина. — Бывает.
— А фотографии есть?
— Нет, не сохранились.
Врала. Одна фотография осталась, спрятанная в книге. Максим там один, в профиль, задумчивый. Иногда доставала, смотрела. Искать его не пыталась никогда. Зачем? Что скажет — привет, это твой сын, которого ты не хотел?
Игоря видела пару раз издалека. Женился снова, дети есть. Черноволосые, кареглазые, в него. Однажды столкнулись нос к носу у почты. Он шел с дочкой за руку, остановился.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
Посмотрели друг на друга и разошлись. А что говорить-то?
Роме уже двадцать пять. Врач, как она когда-то мечтала стать. Живет в областном центре, приезжает редко. Своих детей пока нет. Спрашивает иногда:
— Мам, а правда, что я на отца похож?
— Не очень, — врала Марина. — Ты в мою родню пошел, в дедушку.
Дедушку Рома не помнит, умер давно. Удобная версия.
Так и живет с этой тайной. Андрей, наверное, догадывается, но молчит. Хороший мужик попался, не лезет с вопросами. Рому вырастил как родного.
А правда? Правда никому не нужна. Ни Роме, у которого есть отец — Андрей. Ни Максиму, который, может, даже не помнит ту студентку из общаги. Ни Игорю, у которого своя семья.
Только иногда, когда Рома смеется, закидывая голову назад, Марина видит того парня с гитарой из далекой питерской юности. И сердце сжимается от странной смеси вины и нежности. Но это быстро проходит. Некогда об этом думать — жизнь идет.
Если история зацепила — поставьте лайк, это поможет другим читателям найти рассказ. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории из жизни, которые заставляют задуматься.
А теперь вопрос, который мучает меня после этой истории: правильно ли поступила Марина, сохранив тайну от сына? Или правда, какой бы горькой она ни была, всегда лучше молчания? Напишите в комментариях, что бы сделали вы на месте героев — рассказали бы или унесли с собой?