Застыла как вкопанная. Только представьте — стою у подъезда с пакетами, в одной руке зонт трясётся (всю дорогу от рынка дождь хлестал), в другой — авоська с картошкой. И тут дверь открывается, а на пороге — Пашка. Мой сын, которого не видела семь лет. Семь! Худой, небритый, но глаза те же — упрямые, как у отца.
— Мама, — говорит тихо. И стоит. Просто стоит.
А у меня руки разжались сами собой. Пакет на асфальт — хлоп, картошка покатилась. Да и пусть катится! Семь лет я этого момента ждала.
— Паша, — только и смогла выдавить. — Сынок...
Так и стояли друг напротив друга, как два столба, пока сверху какая-то соседка не высунулась:
— Галина, ты чего картошку рассыпала? Помочь собрать?
Очнулась я, заметалась, а он наклонился, стал картошины обратно в пакет складывать. Пальцы у него длинные, худые. Ногти обкусанные. Ребёнок мой...
— Домой пойдём? — спрашиваю. Голос дрожит предательски.
Кивнул. Молча поднялись на пятый этаж. Лифт как всегда не работал — когда он вообще в нашей пятиэтажке работает? Ключом в замке поворачиваю, а руки трясутся. С третьего раза попала.
Квартира наша — две комнаты в хрущёвке. Старые обои в цветочек, диван продавленный, на стене — его фотография школьная. Девятый класс, ещё улыбается. Пашка прошёл, осмотрелся, будто в музее каком.
— Ничего не изменилось, — говорит.
— Да что тут менять-то? — отвечаю. — Разве что холодильник новый купила, старый совсем сдох.
Господи, о чём я говорю? Сын вернулся, а я про холодильник.
— Чаю? — спрашиваю.
— Давай.
Сидим на кухне. Я чашки достала — те самые, с голубой каёмочкой, из которых он с детства пил. Руки всё ещё трясутся, боюсь пролить кипяток. Молчим. В окно дождь барабанит, на плите чайник свистит, а между нами — пропасть в семь лет.
— Как ты меня нашёл? — спрашиваю наконец.
— Ты что, переезжала куда-то? — усмехается он.
И правда, куда бы я поехала? Так и живу всё там же.
— Я... я каждый день ждала, — говорю. — Твоя комната как была, так и есть. Ничего не трогала.
— Зачем ждала-то? — вдруг резко спрашивает. — После всего, что было?
Вот и началось. Я знала, что к этому придём. Семь лет копилось, семь лет гноилось, не рассосётся просто так.
— А тебе интересно, как я жила эти годы? — Я не выдержала. — Хоть раз позвонил бы... Хоть открытку прислал...
— Да ладно, мам. Ты же сама сказала тогда: «Вали на все четыре стороны, раз такой умный». Я и свалил.
Как ножом по сердцу эти его слова. Было дело, сказала сгоряча. А он, семнадцатилетний балбес, взял и ушёл. Собрал рюкзак и хлопнул дверью. Как в кино каком-то. Только в кино мать за сыном бежит по лестнице, а я... я тогда решила, что вернётся к вечеру. Гордая была, дура старая.
— Я искала тебя, — говорю тихо. — К твоим друзьям ходила, в полицию заявление писала...
— Нашла? — спрашивает. В глазах что-то такое... не поймёшь.
— Нет, — вздыхаю. — Сказали, совершеннолетний, имеет право. Петька твой сказал, что ты в Питер уехал. Правда?
— Не сразу. Сначала на стройке вкалывал, у дядьки Михаила. Помнишь его?
Как не помнить. Муж моей двоюродной сестры, вечно под градусом, бригаду строительную держал.
— Три месяца жил в бытовке, с такими же… работягами. Потом да, в Питер рванул. Думал, там жизнь другая.
— И как, другая? — спрашиваю.
Пожал плечами, отхлебнул чай. А у меня в голове вертится: что он ел там? Где спал? Кто его лечил, когда болел? Больше всего хочу прижать к себе, обнять, но между нами стол кухонный и семь лет тишины.
— В больнице работал, — говорит вдруг.
— Врачом? — удивляюсь я. Он же школу еле закончил, какой врач.
— Санитаром, — усмехается. — В приёмном отделении. Потом в реанимации немного. А последние три года... — замялся. — В морге.
— Господи! — вырывается у меня.
— Чего «господи»? — огрызается. — Нормальная работа. Платят прилично. И спокойно там.
— С мертвыми-то? — качаю головой. — Разве ж это спокойствие?
— Знаешь, мам, — он вдруг на меня посмотрел прямо, в глаза, — мёртвые не предают. Не кричат. Не выгоняют из дома.
Вот оно что. Держит обиду, всё держит.
— Я не выгоняла, — говорю, еле сдерживаясь. — Ты сам ушёл.
— Ага, конечно. А до этого ты полгода со мной не разговаривала. Только записки на холодильнике: «Ужин в микроволновке» или «Купи хлеба». Как с чужим.
— А что мне было делать? — вскипаю я. — Ты воровал деньги из моего кошелька! На что — до сих пор не знаю. На наркотики? На выпивку?
— На билет, — говорит тихо.
— Какой ещё билет?
— В Москву. На концерт. Я ж тебе говорил, что мы с пацанами собирались. А ты запретила. Вот я и...
Господи, из-за концерта какого-то. Из-за рок-группы этой дурацкой. А я-то думала... Что я только не передумала тогда.
— Почему сразу не сказал?
— Сказал бы — ты б меня убила на месте, — хмыкает. — А так хоть концерт посмотрел.
Сидим, молчим. Дождь усилился, барабанит по карнизу. В подъезде хлопают двери, кто-то ругается. Обычный вечер в нашем доме. Только не обычный — сын вернулся.
— Чего приехал-то? — спрашиваю наконец. — Случилось что?
Он долго молчит, крутит в руках чашку.
— Понимаешь... В морге этом... Всякого насмотрелся. Молодые, старые. Одни с родными, других никто не забирает, в общую могилу идут. — Он трёт переносицу. — Был у нас там мужик один, Костя. Старше меня лет на десять. Циник редкостный. Ко всему привык, ничем не проймёшь. И вот привозят как-то женщину... Лет шестьдесят, инсульт. Мы делаем своё дело, а потом вдруг Костя как побелеет весь. Смотрю — а это его мать.
— Господи, — выдыхаю я.
— Ага. Он три года с ней не разговаривал. Из-за квартиры какой-то скандал был, не помирились. И вот... — Пашка смотрит в окно. — Он потом три дня пил. А на четвёртый под электричку шагнул.
Холодом повеяло от этих слов. Я инстинктивно крещусь — хотя в церковь хожу только на Пасху куличи освятить.
— Я тогда подумал... если с тобой что случится, я же... — Он не договаривает. Встаёт, отходит к окну. — В общем, взял отпуск и приехал.
Меня затрясло. То есть, получается, не простить приехал, не помириться, а просто... боится не успеть? Как последний долг отдать? Проверить, жива ли ещё мать непутёвая?
— Так я, вроде, не собираюсь пока, — пытаюсь пошутить, но выходит криво.
— Никто не собирается, — отрезает он. — Та женщина тоже не собиралась.
Опять молчим. Что тут скажешь? «Спасибо, что проведал перед смертью»? Или «не переживай, помру — тебе телеграмму отобьют»? Язык не поворачивается съязвить. Он же всё-таки приехал. Сам. Мог и не приезжать.
— Ты это... оставайся, — говорю. — Комната твоя свободна. Переночуешь хоть.
Молчит. Потом кивает:
— Ладно, переночую.
Стелю ему постель. Достаю из шкафа свежее бельё — специально для гостей держу, хотя какие у меня гости. Только Нинка забегает иногда кофе попить. Она в соседнем подъезде живёт, в нашей бухгалтерии работает. Муж у неё пьёт, сын в армии.
— Полотенце в ванной, — говорю. — Зубной пасты в шкафчике немного осталось. Или у тебя своя есть?
— Есть, — отвечает. И смотрит как-то странно. — Ты сильно постарела, мам.
Сердце ёкает. Вот так комплимент.
— Семь лет прошло, — пожимаю плечами. — Не молодею же.
Ухожу на кухню. Сижу, курю в форточку. Терпеть не могу запах сигарет в комнате. Не знаю, что делать, о чём с ним говорить. Вроде и сын родной, а как чужой человек.
Слышу — в ванной вода шумит. Потом выходит, мокрый весь, в полотенце. Худой такой, рёбра торчат. Прошёл в комнату, дверь прикрыл. А я сижу, курю одну за одной.
Лет пять назад я его во сне часто видела. Звал меня, просил о чём-то. Я просыпалась в слезах, сердце колотится. А потом реже стало сниться. Жизнь затянула — работа-дом-работа-дом. В сберкассе нашей вечно очереди, скандалы. Вечером ноги гудят, спина болит. Какие тут сны.
На часах два ночи. Пора спать, а не могу. Всё прислушиваюсь — дышит ли, не ушёл ли. Дверь в его комнату приоткрыта, вижу краешек одеяла.
Утром просыпаюсь от шума на кухне. Сердце подскакивает — неужели приснилось? Выхожу — нет, Пашка у плиты стоит, яичницу жарит. Три яйца разбил, с помидорами.
— Доброе утро, — говорит. — Голодный проснулся, решил приготовить. Ты не против?
— Конечно нет, — улыбаюсь. — Я мигом умоюсь.
Завтракаем вместе. Он рассказывает про Питер, про комнату, которую снимал с каким-то музыкантом. Как устроился в больницу, как учился на курсах парамедиков.
— В морге-то как оказался? — спрашиваю.
— Случайно, — пожимает плечами. — Знакомый позвал подработать, а потом затянуло. Платят хорошо, работа непыльная. Только психика нужна... особая.
— И надолго ты? — задаю главный вопрос.
— Отпуск на две недели, — отвечает. — Потом надо возвращаться. Меня там держат, не хотят отпускать.
Две недели. Всего ничего. А потом опять уедет. В свой Питер, к своим мертвецам.
— А может... — начинаю и осекаюсь. Боюсь спугнуть.
— Что?
— Может, насовсем вернёшься? Тут тоже работа найдётся. В нашу больницу хоть...
Он качает головой:
— Не знаю, мам. Не решил ещё.
После завтрака он собирается выйти — говорит, по городу побродить, посмотреть, что изменилось. Я не удерживаю, хотя хочется вцепиться, не отпускать. А вдруг опять исчезнет на семь лет?
— К обеду вернусь, — обещает. И уходит.
Я мечусь по квартире как заведённая. Убираюсь, пыль вытираю, хотя вчера только протирала. Решаю борщ сварить — он любил в детстве. Картошку чищу, а руки трясутся. Звоню Нинке.
— Слушай, Нин, ты не поверишь... Пашка вернулся!
— Да ладно! — восклицает она. — Прям твой Пашка? Тот самый?
— Тот самый, — улыбаюсь в трубку. — Вчера заявился, как снег на голову.
— И как он? Что рассказывает?
— Да по верхам всё. В Питере жил, в больнице работал. Санитаром в морге.
— Бррр, — Нинка аж поёжилась, представляю. — Жуть какая. И надолго он?
— На две недели, — вздыхаю. — Отпуск у него.
— Ну ничего, — утешает Нинка. — Главное, что объявился. Значит, не всё потеряно. Слушай, а может, я загляну вечером? Посмотрю на твоего блудного сына?
— Загляни, — соглашаюсь. — Я борщ варю. Приходи часам к шести, посидим.
Готовлю весь день. Борщ, котлеты, даже пирог с яблоками испекла. Давно не пекла, всё для кого? Сама много не ем, фигуру берегу. Смешно, конечно, в мои-то 57.
В шесть вечера звонок в дверь. Открываю — Пашка стоит с пакетом.
— Я тут продуктов купил, — говорит. — И... вот.
Протягивает коробочку. Открываю — серьги с синими камешками. Недорогие, но красивые.
— Зачем? — спрашиваю растерянно.
— Просто так, — пожимает плечами. — Понравились, вот и купил.
— Спасибо, — растроганно говорю. — Сейчас примерю.
Надеваю серьги, смотрю в зеркало. Идут к моим глазам, тоже синим. Пашка в меня пошёл — те же глаза, тот же упрямый подбородок.
— К нам Нина зайдёт, — предупреждаю. — Помнишь её? В соседнем подъезде живёт, с нами на рынок часто ходила.
— Смутно, — морщит лоб. — Это которая всё время смеялась громко?
— Она самая, — улыбаюсь. — Сейчас реже смеётся. Муж пьёт, денег не даёт. Сын в армии.
— Понятно, — кивает. — Ну пусть приходит.
Накрываю на стол. Достаю рюмки, бутылку вина для нас с Нинкой. Пашке — сок. Не знаю, пьёт ли он, но спрашивать боюсь.
Ровно в шесть звонит Нинка.
— Ой, Галь, какие серьги красивые! — восклицает с порога. Потом видит Пашку и замирает. — Ничего себе! Вот это мужчина вырос!
Пашка смущённо улыбается, пожимает ей руку. Садимся за стол. Нинка щебечет без умолку — про работу, про сына, про соседей. Пашка вежливо слушает, кивает. Потом вдруг говорит:
— А вы замуж не вышли?
Нинка смеётся:
— Так я ж замужем! Двадцать лет уже.
— Нет, я маме, — поясняет он.
Я чуть вилку не роняю. Не ожидала такого вопроса.
— Нет, — отвечаю. — Не до того было.
— А дядя Валера? — вдруг спрашивает. — Он же... ухаживал за тобой.
Вот это память у ребёнка! Валера, сосед с третьего этажа, действительно заходил часто. Цветы приносил, в кино звал. Но потом...
— Уехал твой дядя Валера, — вздыхаю. — В Краснодар, к сыну. Три года назад. Пиши, говорит, приезжай. А куда мне ехать? Тут работа, квартира.
— Да и зачем тебе этот Валера? — фыркает Нинка. — Зануда редкостный. Помнишь, как на даче он всё про свою пасеку рассказывал? Я чуть не уснула.
Смеёмся. Нинка разливает вино, Пашка всё-таки тоже берёт рюмку.
— За возвращение! — провозглашает Нинка.
Пьём. Разговор становится теплее. Нинка расспрашивает про Питер, про жизнь там. Пашка рассказывает какие-то забавные случаи из больницы — про живых, не про мёртвых. Я смотрю на них и думаю: как хорошо. Как будто и не было этих семи лет. Как будто обычный вечер, обычный ужин.
— Ой, мне пора! — спохватывается Нинка в десятом часу. — Мой же с работы придёт, ужин потребует.
— Так поздно? — удивляюсь.
— У него смена такая. Ладно, побегу. Паша, ты заходи, если что. Я на втором этаже, 56 квартира.
— Спасибо, — кивает он.
Проводив Нинку, убираю со стола. Пашка помогает — относит тарелки, моет. Странно видеть его таким... домашним, взрослым.
— Хорошая у тебя подруга, — говорит.
— Да, — соглашаюсь. — Одна и осталась. Остальные кто умер, кто разъехался. Вот с Нинкой и дружим.
— А он... правда пьёт? — осторожно спрашивает Пашка.
— Муж её? Ещё как, — вздыхаю. — Иногда загулы по неделе. Она всё терпит, из-за сына в основном. Хотя ему уже двадцать, в армии служит. Вот-вот дембель.
— Почему не уйдёт?
— Куда? — пожимаю плечами. — Квартира-то мужнина, он туда Нинку с сыном прописал. Уйдёт — на улице останется.
Пашка хмурится, но ничего не говорит. Мы заканчиваем с посудой и расходимся по комнатам. Лежу, не сплю, прислушиваюсь. Вроде не уйдёт сегодня — вещи в комнате, разложился. Но всё равно беспокойно.
Утром решаемся на прогулку по городу. Погода хорошая, солнечная. Идём по центральной улице, я показываю, что изменилось — новые магазины, кафе. Пашка вдруг останавливается у старого тополя:
— Помнишь, как я тут с дерева упал? Руку сломал.
— Конечно помню, — улыбаюсь. — Ты тогда в третьем классе был. Спорил с Женькой Кравцовым, кто выше залезет.
— Залез-то я выше, — хмыкает он.
— А потом в травмпункт поехали, — подхватываю я. — Ты всю дорогу причитал: «Мам, только папе не говори!»
Пашка вдруг мрачнеет:
— А он всё равно узнал. И ремня всыпал.
Да, было дело. Муж мой, Виктор, крутой был на расправу. Особенно под градусом.
— Ты с ним... общалась после? — вдруг спрашивает Пашка.
— Нет, — качаю головой. — Он в тот же год в Тюмень уехал. На заработки. Так там и остался, новую семью завёл. Открытку прислал на Новый год, больше и не слышала ничего.
Опять молчим. Тема отца всегда была больной. Пашка его боялся, но и любил по-своему. Тосковал, когда тот уехал. А я... я скорее вздохнула с облегчением. Не сложилась у нас семья.
— Знаешь, — вдруг говорит Пашка, глядя куда-то вдаль, — там, в морге... Столько одиноких. Родные не приходят, даже не звонят. А знаешь, почему?
— Почему? — спрашиваю тихо.
— Не успели помириться. Поругались, разъехались — и всё. А потом уже поздно.
Я беру его за руку — первый раз за эти дни дотрагиваюсь. Пальцы у него холодные, хоть и тепло на улице.
— Мы же с тобой... вроде помирились? — спрашиваю осторожно.
Он сжимает мою руку:
— Вроде да.
Вечером идём в кино. Давно я в кинотеатре не была, всё по телевизору смотрю. А тут прямо как раньше — попкорн, газировка, большой экран. Пашка выбрал какую-то фантастику, я половину не поняла, но не жалуюсь. Главное — вместе.
После кино заходим в кафе. Он настаивает, что заплатит сам.
— У меня теперь хорошая зарплата, мам, — говорит. — Не переживай.
Странно слышать от сына «не переживай». Вроде ещё вчера я ему это говорила.
Возвращаемся домой затемно. На лестнице сталкиваемся с соседкой — Маргаритой Степановной из 37-й.
— Галя! — восклицает она, близоруко щурясь. — А кто это с тобой?
— Здравствуйте, Маргарита Степановна, — вежливо отвечает Пашка. — Это я, Павел.
— Господи! — всплескивает она руками. — Паша! Как же ты вырос! А мама-то твоя извелась вся, ждала тебя.
Пашка смущённо улыбается, я тяну его наверх. Не хватало ещё, чтобы весь подъезд сбежался на смотрины.
— Значит, теперь все знают, что я вернулся, — усмехается он, когда мы заходим в квартиру.
— К вечеру будет знать весь дом, — киваю. — Маргарита Степановна — ходячее радио.
Пьём чай на кухне, смотрим старые фотоальбомы. Я достала их из шкафа — пусть вспомнит, как мы жили раньше. Вот он маленький, на трёхколёсном велосипеде. Вот первый класс, с букварём. А вот мы на море — единственный раз выбрались, когда ему двенадцать было.
— Помнишь, как ты медузу на берег вытащил? — смеюсь. — Всех детей перепугал.
— Она же дохлая была, — пожимает плечами.
— Они не знали! Ты её на полотенце девочки кинул, она как заорёт...
Смеёмся вместе. Листаем дальше. Вот ему пятнадцать — уже хмурый, колючий. Переходный возраст был тяжёлый. Вот последняя фотография — за месяц до ухода. Стоит у подъезда с гитарой. Я и не заметила, когда щёлкнула — он не любил фотографироваться.
— А у тебя там... в Питере, — осторожно начинаю, — девушка есть?
— Была, — отвечает коротко. — Разошлись полгода назад.
— Почему?
— Да так... не срослось.
Чувствую — не хочет об этом говорить. И не настаиваю. Дни летят, одна неделя уже прошла. Пашка обжился, стал больше рассказывать. Вечерами смотрим вместе телевизор, иногда выходим погулять. Соседи при встрече улыбаются, поздравляют меня с возвращением сына. А у меня внутри всё сжимается: скоро опять уедет.
В пятницу звонит Нинка:
— Галь, приходите с Пашкой на шашлыки! Мой на дачу зовёт, типа помирился. Пообещал не пить. Посидим, пошашлычим. У меня Кольча из армии вернулся, прикинь?
— Правда? — радуюсь я. — Поздравляю! А он же только осенью должен был...
— Досрочно демобилизовали, — говорит Нинка. — Там что-то с частью, расформировывают. В общем, завтра на дачу. Мой машину обещал, заедем за вами в десять.
Пашка соглашается ехать. Я удивлена — он никогда не любил шумные компании. А тут согласился сразу.
Утром собираемся, я готовлю салат, Пашка идёт в магазин за напитками. Ровно в десять под окнами сигналит машина. Выходим — старенькая «шестёрка» Нинкиного мужа. За рулём он сам — Петя, нетрезвый уже, хоть и утро. Рядом парень в камуфляжной куртке — видимо, Колька.
— Здравствуйте, тёть Галь! — приветливо машет он.
— Колечка! — обнимаю его. — Вот так сюрприз! А я тебя таким маленьким помню.
— Все мы когда-то были маленькими, — усмехается Пашка, пожимая руку Кольке.
Едем на дачу. Нинкин муж гонит как сумасшедший, я вцепляюсь в сиденье. Пашка рядом сидит, спокойный. Ну да, он в морге работает, ему страх уже знаком.
Дача маленькая, щитовой домик, шесть соток. Но Нинка гордится — сами построили, всё своими руками. Пётр разжигает мангал, Колька помогает нарезать мясо. Мы с Нинкой накрываем на стол в беседке.
— Как Пашка? — шёпотом спрашивает она. — Не передумал уезжать?
— Не знаю, — вздыхаю. — Не говорит. Но комнату обжил, вещи развесил.
— Это хороший знак, — подмигивает Нинка. — Глядишь, и останется.
К обеду шашлык готов, все садятся за стол. Пётр уже прилично набрался, но держится — только громко говорит и смеётся невпопад. Колька рассказывает про армию, Пашка слушает с интересом. Я поглядываю на них — почти ровесники, но такие разные. Один открытый, шумный, другой — замкнутый, настороженный.
После обеда мужчины идут курить на крыльцо. Мы с Нинкой убираем со стола.
— Всё-таки хорошо, что твой вернулся, — говорит она. — Я за тебя переживала.
— Да, — киваю. — Только боюсь, опять уедет. И ещё на семь лет пропадёт.
— Не пропадёт, — уверенно заявляет Нинка. — Видно же, что соскучился. Знаешь, мой Колька говорит, в армии понял, что дом — это главное. Как бы там ни было, а дома всё равно лучше.
— Твой — другое дело, — вздыхаю. — У него отец-мать есть. А мой... он же из-за меня ушёл. Не простил тогда.
— Ой, брось, — отмахивается Нинка. — Мальчишка был, вот и психанул. А теперь повзрослел, понял, что мать одна бывает. Вон мой Петька... — Она кивает в сторону крыльца, где её муж что-то громко доказывает. — Гад гадом, а терплю. Куда деваться.
К вечеру Пётр окончательно напивается. Начинает цепляться ко всем, Кольку обвиняет, что тот «не так служил». Колька огрызается, Пашка пытается разрядить обстановку. Я предлагаю собираться домой.
— Рано ещё! — протестует Пётр. — Только гулять начали!
— Петь, ты же обещал, — устало говорит Нинка. — Сказал, не будешь пить.
— Я и не пью, — бормочет он. — Так, символически. За сына, за армию... Кто ж не выпьет!
— Может, я за руль сяду? — предлагает Пашка. — У меня права есть.
— Не сядешь! — взрывается Пётр. — Моя машина, я и поведу!
— Пап, ты пьяный, — говорит Колька. — Давай я поведу.
— Ты вообще молчи! — кричит Пётр. — Сопляк! Два года в армии штаны просиживал, а мы тут вкалывали! Я вкалывал!
— Да что ты вкалывал! — не выдерживает Нинка. — Пропивал всё! Я одна тянула и дом, и дачу!
Начинается скандал. Пашка берёт меня за руку:
— Пойдём отсюда. На автобусе доедем.
— А ребята? — растерянно говорю я. — Как же Нинка?
— Это их семья, — тихо отвечает он. — Они сами разберутся.
Прощаемся, уходим. Идём по просёлочной дороге к шоссе, там остановка. Пашка молчит, потом вдруг говорит:
— Вот поэтому я и не женился. Не хочу такого.
— Чего? — не понимаю я.
— Вот этого, — кивает он назад, на дачу. — Крики, скандалы, пьянки. Как у нас с отцом было.
— Не у всех так, — возражаю я. — Есть и нормальные семьи.
— Не видел таких, — пожимает плечами.
Автобус приходит быстро, почти пустой. Садимся, едем молча. Вдруг Пашка говорит:
— Я, наверное, всё-таки вернусь в Питер.
Сердце падает. Так и знала.
— Почему? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Там работа, — пожимает плечами. — Тут что? В нашу больницу? Там такие же Петьки, только в белых халатах.
— Но ведь... — начинаю я и замолкаю. Что я могу сказать? «Останься ради меня»? Так он и уходил из-за меня.
Дома молча пьём чай. Потом расходимся по комнатам. Я долго не могу уснуть, всё думаю: что я делаю не так? Почему он хочет уехать? Может, я опять что-то сказала или сделала?
Утром Пашка уходит рано — говорит, дела в городе. Я не спрашиваю, какие. Просто киваю. Сижу дома одна, перебираю фотографии. Думаю о том, что через неделю он снова уедет. И неизвестно, когда вернётся. Если вернётся.
В дверь звонят. Открываю — на пороге Нинка, заплаканная.
— Что случилось? — спрашиваю, затаскивая её в квартиру.
— Ушёл, — всхлипывает она. — Мой Петька. Собрал вещи и ушёл. Сказал, надоело всё.
Усаживаю её на кухне, наливаю чаю. Она рассказывает сквозь слёзы:
— Вчера после вас ещё скандалил. Колька не выдержал, высказал ему всё. Что он мать довёл, что пьёт, что денег не даёт. Пётр психанул, в машину сел, уехал. Мы с Колей на автобусе вернулись. А сегодня утром приходит, вещи собирает. Говорит, к Верке своей переезжает. Помнишь, я тебе говорила — у него баба на стороне?
— Помню, — вздыхаю. — Ну и пусть катится. Тебе даже лучше будет.
— Да какое лучше! — всхлипывает Нинка. — Я без него как? Квартира на нём, вещи все его...
— Ты там тоже прописана, — напоминаю. — И Колька. Он вас не выгонит.
— А вдруг? — Она вытирает слёзы. — Вдруг суд подаст? Разменять заставит? У него Верка юристом работает, они всё провернут...
— Прекрати панику, — строго говорю. — Если что, я помогу. С юристом поговорим. И Колька теперь дома, поддержит.
Нинка постепенно успокаивается. Пьёт чай, сопит. Потом вдруг спрашивает:
— А Пашка твой где?
— Ушёл с утра, — пожимаю плечами. — Сказал, дела в городе.
— Ясно, — кивает она. — А я думала, он с Колькой. Они вчера вроде поладили.
— Да? — удивляюсь. — Не заметила.
— Ага, — кивает Нинка. — Пока вы с посудой возились, они на крыльце курили, разговаривали. Колька его всё спрашивал про Питер, про жизнь там. Говорит, может, тоже поехать, что тут делать.
— Вот ещё! — возмущаюсь я. — Только вернулся, и сразу уезжать? Тебя одну бросить?
— Да ладно, — вздыхает Нинка. — Молодой же. Пусть мир посмотрит.
Мы сидим ещё час, обсуждаем её ситуацию. Потом она уходит — говорит, надо с Колей поговорить, план действий разработать. Я остаюсь одна, думаю о своём. Неужели Пашка правда уедет? Неужели я опять останусь одна?
Вечером он возвращается с пакетами.
— Продуктов купил, — объясняет. — И вот, смотри.
Достаёт из пакета маленький торт и бутылку шампанского.
— Что празднуем? — удивляюсь.
— День рождения, — улыбается он. — Моё второе рождение. Помнишь, ты говорила, что я второй раз родился, когда с температурой сорок лежал? В четыре года?
— Помню, — растроганно говорю. — Скарлатина была. Ты три дня в бреду лежал, врачи не давали гарантий. А потом как пошёл на поправку — сразу аппетит проснулся, мультики просил включить...
— Вот, — кивает он. — Считай, что я снова родился. Вернулся домой.
— В смысле... — не понимаю я. — Ты... остаёшься?
— Да, — просто говорит он. — Решил остаться. Нашёл тут работу.
— Где? — ахаю я.
— В больнице, — пожимает плечами. — С твоей Нинкой говорил, она с главврачом знакома. Оказывается, им как раз медбрата ищут в реанимацию. У меня опыт есть, возьмут. Не морг, конечно, но тоже неплохо.
Я стою, не веря своим ушам. Потом бросаюсь к нему, обнимаю крепко-крепко.
— Сынок, — шепчу. — Сыночек...
Он обнимает в ответ, гладит по спине:
— Ну что ты, мам... Всё хорошо теперь. Всё будет хорошо.
Мы открываем шампанское, режем торт. Сидим на кухне до поздней ночи, разговариваем. Он рассказывает, как решился остаться, как говорил с начальством в Питере, как звонил в общежитие, предупреждал, что не вернётся.
— А вещи? — вспоминаю я. — Там же твои вещи остались?
— Немного, — пожимает плечами. — Самое нужное я привёз. Остальное потом заберу, или друг вышлет.
Звонит телефон — странно, кто в такой час? Беру трубку.
— Галя, прости, что поздно, — Нинкин голос. — Я только узнала... В общем, Петька мой... Разбился на машине. Насмерть.
Я охаю, прижимаю трубку. Пашка встревоженно смотрит.
— Что случилось? — спрашивает.
— Петя... Нинкин муж... Разбился, — шепчу я. — Вчера вечером, когда от нас уехал...
Нинка рыдает в трубку, говорит что-то про опознание, про документы. Я обещаю приехать, помочь. Кладу трубку, смотрю на сына.
— Знаешь, — говорю медленно, — я вдруг поняла... Как же хорошо, что ты вернулся. Что мы помирились. Что не поздно.
Он молча обнимает меня. Крепко-крепко, как в детстве. И я чувствую — теперь всё действительно будет хорошо. Потому что мы успели. Успели сказать друг другу главное, пока не стало слишком поздно.
*****
Спасибо, что провели это время со мной ☕️
Если эти истории греют — подпишитесь, чтобы мы не потерялись: я пишу для вас каждый день.
📚 Можете почитать другие мои рассказы — там много таких же правдивых историй, которые находят дорогу в сердце: