История основана на реальных событиях. У главной героини имя при рождении Ганна, но все звали её Галей. Участница Великой Отечественной войны. Поэтому для удобства и чтобы не было путаницы, в рассказе она так же будет Галиной, как и звали её все при жизни после ссылки.
Она родилась в 1907 году четвертым ребенком в семье у Семена и Параскевы Паньковых.
Крепкая изба у Паньковых стояла на самом краю села у реки, там же была и мельница, на которой трудилось семейство. Иногда они за деньги привлекали людей на помощь, стараясь никого не обижать.
Крылья у мельницы кряхтели по утрам, мололи рожь, пшеницу, даже льняное семя для масла. Семен Паньков нанимал двух парней весной и осенью, когда особо нужна была помощь. Платил им хлебом, мукой и тканью на рубахи. А когда продавал муку и пшеницу на рынке, то и копеечку не жалел, понимал, что без них сам бы не сдюжил.
Но после революции всё изменилось, когда в селе основали ревкомитет и стали выявлять эксплуататоров. Тогда еще не было колхозов, но уже некоторые зажиточные крестьяне лишались нажитого, так как эксплуатация чужого труда - равно "буржуазия".
Когда в этом обвинили Семена на собрании революционного комитета, он не стал опускать глаза, а гордо произнес:
- Люди в селе голодные. Они рады были заработать муки и пшеницы. Я никого силком на мельницу и в поля не гнал, они сами приходили и нанимались. Так ведь? - обратился он к односельчанам, что пришли на собрание.
- Верно говорит, - кивнул Прошка, который лет с двенадцати у Паньковых работал. - Кабы не Семен Семеныч, померли бы мои с голоду.
- Да только Семен как сыр в масле катается, а вы краюху хлеба на семерых делите, - подал голос Демьян, завистник и местный пьянчуга, которого Семен ни за что бы не взял в работники, оттого он и злился.
Только вот не помогло заступничество крестьян, не помогли и речи Семена - забрали у них всё имущество, признав эксплуататорами, которые наживались на чужом труде, да выслали семью за Урал. С собой не разрешили взять вещей, только то, что было на них, да вместо их крепкого коня и рабочей лошади им выдали старую телегу со слепой лошадью.
Катерина, соседка Паньковыъ, собрала в платок кусок хлеба, луковицу и иконку Божьей Матери, протянув это матери семейства Параскеве.
А муж её Семену на дорожку табаку дал.
Сели на телегу. Лошадь, хоть и слепая, почуяла беду - фыркнула, задрожала. И тут Галя, которой к тому времени было уж тринадцать лет, запела. Ту самую песню, что пела бабка Катерина у колодца. Она пела сперва протяжно, но потом подхватила песню и Маруся, сестра её, потом братья Иван, да Миша. Глядя на детей, тихонько и Параскева с Семеном запели. И мелодия их напева становилась всё задорнее, чем злила комитетчиков. Они не понимали, отчего эта семья, оставшаяся "без портков", песни петь вздумала. Но телега удалялась, покидая село, а люди выносили из дома вещи, еду и табак, суя им свое добро в телегу на дорожку.
А потом дорога, пыль, жаркое солнце и голод. И только песни, что становились всё грустнее и грустнее, не утихали.
Не знали они тогда, что эта ссылка спасёт их. Что в 1922 году во время голода в их родной деревне многих жителей не станет. Не будет во дворах ни коров, ни петухов, ни чего-то съестного. Голод не пощадит ни бедняков, ни тех, что к ревкомах сидел. Лишь ветер будет шуршать по пустым улицам, да трава будет расти из полусгнивших половиц.
А Паньковы выживут. За Уралом, в одном из поселений они выживут, потому что умели работать и трудиться, потому что за Уралом не было такого сильного голода как на землях, где они жили.
****
- Здесь нам жить теперь, - мрачно произнес Семен, входя в комнату в бараке, куда их подселили в ссылке. - Говорят, что ранее здесь каторжник бывший жил, а теперь вот для нас комнату освободили.
- Сёмушка, как же мы тут проживем? Дует со всех щелей, холод до костей будет зимой пробирать.
- Параскевушка, душа моя, до зимы еще время есть, что-то придумаем. Заделаем щели мхом, а там, глядишь, инструмент выдадут и можно будет подлатать окна, да забить доски в полу.
Параскева заплакала, еще не веря, что всё это с ними происходит. Как же ей хотелось в свою теплую просторную избу, которую она много лет обставляла и обустраивала. Ту, в которой родилось четверо её детей, где пахло пирогами и отварной курицей. А теперь в избе забиты ставни. А может быть и живет там кто-то из комитетчиков...
***
Паньковы держались. Семён не сломался духом, понимая, что на это не имеет права. Он быстро нашел себе занятие в этом поселении - молол муку на ручной мельнице, рубил деревья, стругал бревна.
Параскева шила из мешковин рубахи, вместе с другими бабоньками на Урале ловила рыбу, а Галя с братьями и сестрой трудились в лесу: то дрова таскали, то воду работникам приносили, то просто бегали по лесу и искали грибы на похлебку.
Их ссылку сняли через четыре года, но Паньковы не вернулись в родную деревню. А куда возвращаться? Хоть и жили они обособленно, но люд приезжий все же появлялся, и про голод, бушевавший в их родных землях, они знали. А тут и река рыбу дает, и лес кормит. Нет, не будут они возвращаться.
А то же время услышали они, что землю переселенцам дают под Ново-Николаевском ( с 1926 года Новосибирск.), что поселок там новый строят.
Неважно было кто ты, главное, что будешь возделывать землю и трудиться. Вот туда семья Панько и отправилась.
- Что же, Семен, вновь нам нужно строиться? - тяжело вздохнула Параскева.
- Да, душа моя. Нужно потерпеть немного, зато у нас будет свой дом, своя земля. Глядишь, и заживем лучше прежнего.
- Не надо лучше прежнего, - горько усмехнулась жена. - Дальше ведь ссылать уже некуда. Будем как все, дай Бог чтобы дома был бы просто хлеб, да горсть пшена на кашу.
Пока строились они, то жили в землянке. Леса в тех местах было много, потихоньку, помогая друг другу, переселенцы строили жилье - сперва одним поставят, потом другим, жили друг у дружки, сблизившись несколько семей как одна. И в этом же новом поселке Галина и вышла замуж в 1927 году. Не по любви она особой вышла, а сговорился Семен с соседом своим и сосватали её за Федора Радионова.
- Дочка, рукастый он парень. Плотник, руки золотые. Глянь, какие стулья и столы делает, такой без работы не останется.
- Батя, не люб он мне, - печально ответила девушка, когда отец начал уговаривать её на брак. - Может быть, я как Маруська, по любви замуж выйти хочу.
- Маруська.. - Семен вздохнул, вспомнив о старшей дочери, которая вышла замуж в поселке за Уралом, да там и осталась. - Счастлива ли будет Маруська, Бог только знает. Выходи замуж за Федора, всё равно лучше жениха не найдем. Поселок маленький, где тут хлопцами перебирать? И годы твои идут, уж двадцать лет, давно пора и матерью быть.
Уговаривали Галину и братья с матерью, вот и пошла она замуж за Федора. Не любила его шибко, но и не отталкивал он её, оттого верила Галя, что любовь обязательно придет.
Свадьбу сыграли скромно, без музыки, только с песнями, что женщины за столом пели. Еды на столе тоже было очень мало, и Параскева только вздыхала, да платочком глаза вытирала, вспоминая, как мечтала она столы накрывать на свадьбы своих детей. Только в прошлом всё осталось. И столы, и платья красивые. Вот и теперь Галя надела старое платье матери - перешитое, залатанное...
Правы были отец с матерью - пришла любовь в эту семью и от этой самой любви через два года появились на свет близнецы - девочки Мария и Анна. Родились в январе, в самую метель, когда в построенном пятистенке в печи потрескивали дрова, а за окном падал пушистый снег. Бабка Дарья, что умела роды принимать, и благополучно помогла роженице разрешиться от бремени, перекрестилась и сказала:
- Чистой воды ангелочки. Дай-то Бог судьба будет над ними жалостлива.
Но судьбе было угодно другое...
Март выдался на редкость холодным - мороз под тридцать, не справлялась печь, да и дрова, припасенные на зиму уже были на исходе.
Новые дровишки, что Фёдор из лесу приносил, надо было еще сушить, оттого в печь всё реже и реже поленья подбрасывали. С едой тоже было негусто - птица, которую в прошлом году удалось вырастить, померла от какого-то мора. О корове в том новом поселении пока и не мечтали.
Дети начали кашлять и никто не мог им помочь. Галя варила отвар из сосны, прикладывала к стопам малышек согретые камни, обернутые в мешковину. Федор ездил в больницу за двадцать вёрст, привозил лекарства, но Машенька и Анечка были такими слабыми, что те микстуры, данные врачом, не помогали.
- Пусть другие даст, - плакала Галя.
- Нет других, - ответил Федор, опустив голову. - Эти-то нельзя таким крохам, а те, что посерьезнее, врач категорично отказался дать. Остается молиться.
- А что же я делаю, по-твоему? - рыдала Галина, слушая очередной приступ кашля у Машеньки. - И отец молится, и матери наши. Только хуже им всё день ото дня. И лекаря у нас в поселке нет, а Архип, что из Вишенок приходит, тот и вовсе руками разводит и говорит, что поделать ничего не может. Вот и остается мне молиться.
Но молитвы не помогли.
Сначала не стало Маши, а потом через день и Анечка. Ушли одна за одной, оставив своих родителей рыдать от горя и безысходности.
После того Галя перестала петь и смеяться. Перестала верить и в светлое будущее. Ей казалось, что её душа разбита вдребезги на осколки и собрать её уже не получится. Остается только жить дальше, только вот как, она не знала.
ПРОДОЛЖЕНИЕ