Штык, мушкет и упрямство инженера
Если посмотреть на войну «галантного века» со стороны, кажется, что все решала технология. Вот он, прогресс: в конце XVII века умные головы наконец додумались, как прекратить мучения с координацией пикинеров и мушкетеров. Сначала появился штепсельный штык, который вставлялся прямо в ствол, превращая мушкет в копье, но делая невозможной стрельбу. А потом, во Франции в 1690-х годах, изобрели кольцевой, а следом и трубчатый (штыковую муфту) штык. Солдат наконец-то смог и стрелять, и колоть, не отсоединяя лезвие. Пика, этот пережиток средневековья, отправилась на свалку истории. Одновременно мушкет с фитильным замком, вечно гаснущим под дождем, был повсеместно заменен на более надежный кремневый. Казалось бы, вот она, «военная революция»: бери новую технологию и побеждай. Но все было, как обычно, сложнее. Технология сама по себе — ничто. Все решают люди и то, как они ее применяют. Или, что еще важнее, не применяют.
Ярчайший пример — французская фортификация. Век Людовика XIV породил гения, Себастьена Ле Претра де Вобана. Он довел до совершенства бастионную систему, «звездные» крепости, которые могли выдерживать осады месяцами. Вобан стал иконой, а его методы — священным писанием для французского Инженерного корпуса. И вот, спустя поколение, в середине XVIII века, появляется другой француз, Марк-Рене, маркиз де Монталамбер. Человек кипучей энергии, он заявляет: «Ваша система устарела! Все эти бастионы — отличные мишени для артиллерии. Нужно строить по-другому!» Монталамбер предлагал полигональную систему: форты с прямыми стенами, где артиллерия укрыта в каменных казематах (капонирах), способных вести фланговый огонь. Он доказывал, что это дешевле и эффективнее. Что же сделал Инженерный корпус Франции? Ему вежливо указали на дверь. Монталамбер был для них выскочкой, дилетантом, который смеет оспаривать авторитет самого Вобана. Инженеры видели себя не индивидуальными изобретателями, а членами закрытого «ордена», хранителями традиций. Они ценили престиж своего корпуса выше, чем сомнительные новшества. В итоге Монталамбер оказался пророком в чужом отечестве. Его идеи с восторгом восприняли... пруссаки. В XIX веке именно Пруссия, а не Франция, начнет строить свои крепости по «полигональной» системе Монталамбера. Институциональная гордость и консерватизм оказались сильнее здравого смысла. В то же время в России, например, Петр I, активно впитывая европейский опыт, не был скован догмами одной школы. Русская фортификационная школа с самого начала была более эклектичной и прагматичной, беря то, что работает, и не стесняясь приспосабливать это к суровым реалиям своего театра военных действий.
Линейный порядок и высокая цена одного залпа
Новые ружья со штыками напрямую изменили тактику на поле боя. Раз пикинеров больше нет, пехота могла строиться не в глубокие «коробки», а в длинные и тонкие линии, обычно в три-четыре шеренги. Главной задачей стал не индивидуальный выстрел, а «непрерывность огня». Точность кремневого мушкета была делом случая; попасть в одиночную цель со ста метров было почти невозможно. Зато, если тысяча человек одновременно даст залп в сторону такой же тысячи, кто-то во что-то да попадет. Дисциплина и муштра теперь означали одно: способность солдата максимально быстро, не обращая внимания на свист пуль и стоны раненых, отмерить порох из бумажного патрона, забить его шомполом, вложить пулю и выстрелить по команде. Разные армии решали эту задачу по-разному. Голландцы ввели «взводный огонь», когда батальон стрелял поочередно плутонгами. Пруссаки довели это до автоматизма, создав «беглый огонь». Французы долгое время предпочитали стрелять шеренгами.
Цель была одна — создать стену огня. Но у этой тактики была обратная сторона. После первых же залпов поле боя заволакивало густым, едким пороховым дымом. Видимость падала до нескольких десятков метров. Управление боем превращалось в угадывание. Офицеры могли лишь кричать команды в белую пелену, надеясь, что их линия еще держит строй. И в этой дымной завесе происходили тяжелые события. Пули того времени, обладая большой массой, наносили сложные раны. Медицина была на невысоком уровне, и многие ранения в корпус становились фатальными. Именно эта реальность «линейной» тактики заставила многих полководцев искать альтернативу. Наиболее ярко это проявилось в русской военной мысли. Александр Суворов, наблюдая за европейскими армиями, прекрасно видел недостатки этой «огневой» тактики: она была медлительной, статичной, привязывала армию к месту и зависела от погоды. Он противопоставил ей свою знаменитую формулу: «Пуля – дура, штык – молодец». Суворов не отрицал огонь, но он отводил ему вспомогательную роль — прикрыть стремительную штыковую атаку. Вместо того чтобы стоять на месте под огнем, русские батальоны, обученные Суворовым, должны были бегом сближаться с противником и решать исход боя в рукопашной схватке. Его принцип «Скорость и натиск» был полной противоположностью методичной прусской муштре. И эта тактика доказывала свою эффективность. Неприступная турецкая крепость Измаил в 1790 году пала именно в результате молниеносного штурма, а не долгой осады.
Роль артиллерии и новая тактика кавалерии
Пока пехота превращалась в главную силу поля боя, роль кавалерии, казалось бы, начала снижаться. Ее доля в европейских армиях сокращалась. Причина была проста: лобовая атака конницы на дисциплинированную пехотную линию, ощетинившуюся штыками и поливающую свинцом, стала крайне рискованной. Битва при Миндене (1759), где французская кавалерия разбилась о стойкость британской пехоты, стала тому хрестоматийным примером. Но хоронить кавалерию было рано. Она просто сменила роль. Теперь ее главной задачей стала борьба с вражеской конницей за фланги. И если кавалерии удавалось опрокинуть своего визави, она могла обрушиться на фланг или тыл вражеской пехоты, и вот тогда-то, когда строй был сломан, начиналась ее настоящая работа. В ряде крупнейших сражений, таких как битва при Бленхейме (1704) или при Россбахе (1757), именно своевременная и сокрушительная атака кавалерии решала исход дела. Кроме того, кавалерия оставалась незаменимой для разведки, преследования разбитого врага и для действий на коммуникациях. Здесь особую роль играла русская легкая конница, в первую очередь казаки. Они не были приспособлены для таранной атаки на европейские каре, но в сфере «малой войны» — налетов, засад, беспокойства тылов — им не было равных.
Если кавалерия переживала кризис идентичности, то артиллерия, напротив, вступала в свой «золотой век». До XVIII века пушки были громоздкими, неточными и рассматривались скорее как осадное, чем как полевое оружие. Все изменилось. Фридрих Великий, а за ним и Наполеон, поняли силу массированного артиллерийского огня. Орудия стали легче, мобильнее, их начали сводить в большие батареи, чтобы буквально выкашивать целые батальоны противника. Лидерами в этом стали австрийцы, а затем французы. Французский инженер Жан-Батист Грибоваль провел в 1770-х годах реформу, которая стала для артиллерии тем же, чем штык стал для пехоты. Он ввел систему взаимозаменяемых частей для лафетов, стандартизировал калибры, создал заранее упакованные пороховые заряды. Артиллерия стала точнее, мобильнее и скорострельнее. Однако и здесь русская мысль сказала свое слово. Еще в 1750-х годах по инициативе графа Петра Шувалова на вооружение была принята уникальная система «единорогов». Это было гениальное по своей сути орудие — гаубица с удлиненным стволом, имевшим коническую зарядную камору. «Единорог» мог стрелять как пушка — ядрами по прямой наводке, — так и как гаубица, навесом, используя разрывные снаряды и картечь. Эта универсальность давала русской полевой артиллерии невероятную гибкость, которой в то время не обладала ни одна другая армия мира. «Бог войны» начинал говорить по-русски.
Галантность на аванпостах и суровая реальность поля боя
Самый устойчивый миф о войне XVIII века — это миф о «галантной» или «кружевной» войне. Якобы армии аристократов воевали «по правилам», почти как на балу. И доля правды в этом была. Офицерский корпус Европы был единой аристократической кастой. Французский герцог, воюющий против английского лорда, видел в нем в первую очередь ровню себе, «коллегу» по профессии. Сохранилось множество свидетельств этой «псевдо-рыцарственности». Лорд Джордж Саквилл в 1758 году писал из Германии, что британские и французские часовые находятся «в полной гармонии и добром настроении, часто беседуют и еще ни разу не стреляли друг в друга». Капитан Уильям Фосетт в 1759 году рассказывал, как погнался за зайцем и случайно заехал на французский пост, но вражеский офицер «очень любезно крикнул, чтобы остановить меня», вместо того чтобы взять в плен. Апофеозом стала битва при Фонтенуа (1745), где, по легенде, британские и французские офицеры любезно предлагали друг другу: «Господа, стреляйте первыми!».
Вся эта галантность была не более чем ритуалом, красивым фасадом, за которым скрывалась суровая и безжалостная реальность. Этот же капитан Фосетт в другом письме откровенно писал: «Уничтожение двух-трех сотен бедолаг здесь считается сущим пустяком... 500 или 1000 прекрасных парней... получают приказ занять высоту... с уверенностью, что по меньшей мере половина из них найдет там верную смерть». А вот свидетельство Ричарда Брауна после битвы при Миндене (1759): «...кажется почти невероятным, что кто-то может спастись от этого непрерывного огня... поле битвы... четыре или пять миль равнины, покрытой телами павших и раненых... поутру на земле в наших палатках были следы прошедшего боя». Примитивная медицина означала, что любое серьезное ранение было крайне опасным. Солдаты грабили не только врагов, но и своих павших товарищей. После битвы при Кацбахе (1813) прусские войска, охваченные ожесточением, не брали пленных французов. Эта «галантность» была привилегией офицеров, которые соблюдали ритуалы сдачи и обмена. Простой солдат часто рассматривался как расходный материал. В этом смысле русская военная традиция, особенно суворовская, представляла собой разительный контраст. Суворов строил отношения в армии не на кастовой пропасти, а на идее «отца-командира», который разделяет со своими «чудо-богатырями» все тяготы и требует от офицера не только командовать, но и заботиться о солдате.
Всевластие логистики: дороги и снабжение
Вся эта мишура из новых тактик, блестящих мундиров и офицерской чести разбивалась о прозу жизни. Настоящим диктатором, определявшим стратегию, был не полководец, а логистика. Армии XVIII века были огромны, а системы их снабжения — примитивны. Все держалось на лошадях и волах, которые сами требовали гигантского количества фуража. Подсчитано, что повозка, везущая провиант, съедала свой собственный груз (в виде корма для тягловых животных) примерно за две недели пути. Это создавало «логистическую удавку»: армия не могла оторваться от своих баз-«магазинов» больше чем на несколько переходов. Как только начиналась кампания, окрестности немедленно опустошались. Война кормила сама себя, но очень недолго. Генералы тратили больше времени на расчеты хлеба и овса, чем на разработку тактических маневров.
Письма полководцев того времени — это один сплошной стон о снабжении. Герцог Аргайл, командуя британцами в Испании в 1711 году, докладывал: «С величайшим трудом, который невозможно описать, нашел кредит, чтобы удержать голодающих на их квартирах... Неуплата по счетам прошлого года полностью уничтожила кредит Ее Величества в этом месте». Сэр Джон Лигонье в 1746 году писал из Нидерландов, одного из богатейших регионов Европы: «...солдаты сидят без дров и соломы и пьют ужасную воду». Бригадир Фредерик в 1762 году из Португалии сообщал о марше, во время которого солдаты страдали от жары и голода, а «девять человек выбыло из строя на марше вчера». Дороги были главным ограничителем. Их почти не было. В большинстве стран Европы существовали лишь направления, превращавшиеся в непролазную грязь после первого дождя. Весенняя распутица и осенние дожди полностью парализовывали любое движение. Именно поэтому кампании велись строго «по сезону» — с поздней весны, когда подрастала трава для лошадей, и до ранней осени, пока не зарядили дожди. Зимой армии впадали в спячку на «зимних квартирах».
В этом отношении Россия была особым театром военных действий. Если в Европе жаловались на плохие дороги, то в России их просто не существовало в европейском понимании. Дорога на Москву, проложенная Петром I, представляла собой гать из бревен, утопленных в болоте. Любая армия, вторгшаяся в Россию, немедленно сталкивалась не столько с солдатами, сколько с пространством и бездорожьем. Русские полководцы, от Петра до Румянцева и Суворова, понимали это как никто другой. Вся русская стратегия строилась на знании своего театра, на способности армии выживать там, где европейский солдат испытывал непреодолимые трудности. Русские войска, перенося тяготы, которые их противники считали запредельными, совершали стремительные марши и громили врага на его же территории — в Пруссии, в Крыму, в Италии. Способность русской армии действовать в условиях сложнейшей логистики, помноженная на выносливость и неприхотливость русского солдата, и была тем самым фактором, который раз за разом бил все «прогрессивные» тактические схемы и технологические новинки Запада.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера