часть 1
Свекровь продолжила свой рассказ:
Пётр Крюгер, молодой офицер из 17-й армии, как и многие его однополчане, был предан родине, но не одобрял методы нацистского режима. Воевать он пошёл не потому, что стремился всеми силами отстаивать идеалы Рейха, а по долгу службы. Жестокость была ему противна, но деваться было некуда — война есть война.
Когда командование стало требовать от солдат и офицеров невозможного, Пётр решил дезертировать. В его голове не укладывалось, как можно выжигать деревни, уничтожать мирных жителей, из которых большинство — женщины и дети. Одно дело — защищать родину на поле боя, другое — переступать законы чести, морали и элементарной человечности.
В то время он был совсем мальчишкой, глупым, неопытным и слишком добрым для этой войны — впрочем, для любой. Отказ от выполнения приказа был равносилен смерти, поэтому, когда их взвод вошёл в очередную деревню, Пётр не выдержал творящихся вокруг ужасов и сбежал. Сложно назвать этот поступок трусостью — скорее, совесть оказалась сильнее муштры и партийного давления.
Пётр плохо знал местность, не говорил по-русски. Бегство для него означало почти верную смерть — в степях или на дороге, но молодой лейтенант сделал свой выбор: лучше умереть человеком, чем жить зверем.
Дождавшись ночи, он сообщил товарищам, что плохо себя чувствует и идёт спать в палатку. Пока остальные отмечали захват деревни, Пётр тайком покинул лагерь и направился к перелеску. Он шёл, не зная, что ждёт впереди. С собой были лишь пара сухпайков, фляга воды, зажигалка и нож. Сколько он так прошёл — неизвестно.
Местность была непростой: овраги, поваленные деревья, грязь после сходившего снега. Было сыро и холодно — разводить костёр опасно. В конце концов он уснул в одном из оврагов, укрывшись ветками. На рассвете продолжил путь, поднялся на холм попытаться оценить обстановку. Лагерь был все ещё виден, но ночью прошёл дождь, следы наверняка смыл, и можно было надеяться, что преследования не будет.
У подножья холма Пётр заметил ручей. Он спустился, чтобы набрать воды, и вдруг услышал пение. Голос был красивый, молодой — его обладательница, очевидно, была рядом. Пётр подумал: может, у девушки получится попросить помощи. Конечно, она вряд ли обрадуется, увидев немца в форме, но другой возможности выжить не было — парень был голоден и замёрз.
Аккуратно прокравшись к берегу, он увидел её — молоденькую, почти ещё девочку, полощущую тряпки в ручье. «Странно», — мелькнуло у Петра, — «неужели ей не страшно одной? Немцы же рядом, видимо, её деревня поблизости. Но у меня всё равно нет другого выхода».
Пётр вышел из-за деревьев и окликнул её, чтобы не напугать. Русских слов он почти не знал, поэтому просто помахал рукой и широко, дружелюбно улыбнулся.
Девчонка побледнела и застыла, словно статуя. Тряпка висела у неё в руках, а глаза, огромные и карие, напоминали оленёнка, загнанного и дрожащего от страха.
— Друг, друг! — твердил Пётр, подняв руки над головой. — Не бояться!
Понимая, что вид немецкого офицера, даже с его «дружеским» тоном, не внушает доверия, он снял кобуру и отбросил её на землю.
— Друг, — повторил Пётр. — Я… нужна помочь.
Девочка не могла пошевелиться. Вдруг Петер услышал голоса — чистая немецкая речь, трое мужчин. Душа ушла в пятки: погоня! Неужели догнали так быстро?
«Чёрт! И ещё эта девочка… Как ей объяснить всё? Если сейчас выйдут солдаты, схватят и её, и меня. Меня — на тот свет, с ней… даже думать страшно». В памяти Петра всплыли все ужасы, что он видел за годы службы.
Времени не было. Собрав волю в кулак, он подхватил кобуру и в два прыжка оказался у девчонки, обхватил её и зажал рот, чтобы та не успела крикнуть.
— Не бояться меня, — шептал он ей в ухо. — Я друг, там враг. Помочь. Я помочь тебе, ты помочь мне, ферштейн?
Девочка промычала что-то и энергично закивала. В этот момент из-за деревьев вышли трое немцев — молодые, на вид лет восемнадцать-двадцать, рядовые, явно не из того подразделения, откуда бежал Пётр. Увидев офицера с девчонкой, парни замерли.
— Ну, что встали?! — заорал Петер. — Совсем страх потеряли — шляетесь тут, честь старшему не отдаёте?
Он разжал руку, освобождая рот девочки, и тут же схватил её за руку. Немцы вытянулись по стойке «смирно».
— Так лучше! — кивнул Петер. — Кто такие? Почему здесь? Дезертиры?
— Рядовой Бербок! — отчеканил самый высокий. — Восьмая пехотная. Капитан отправил патрулировать, дивизия стоит у деревни Курчанское.
— Рядовой Зюли, — добавил второй.
— Рядовой Буз, — прибавил третий.
— Лейтенант Пётр Крюгер, 17-я армия, 2-й мотострелковый полк, — выдохнул Пётр, понимая, что опасность ещё не миновала.
— Мы на пересыпе расположились, — пояснил Бербок.
— Недалеко ли вас занесло, господин лейтенант?
- До пересыпи километров десять.
— А ты не видишь, рядовой, что я тут «на отдыхе»? — с усмешкой отозвался Пётр, слегка подтолкнув девчонку. — Так что проваливайте, патрулируйте дальше. Капитану доложите, что ничего не видели, ясно? Проблемы будут у вас, не у меня.
— Нам бы такой отдых! — презрительно присвистнул Зюли. — Только и бродим по полям, да сухари с пивом заедаем.
— Отставить! — гаркнул Крюгер. — Всё, топайте отсюда! По-быстрому! Мне в часть возвращаться надо.
— Удачи, господин лейтенант, — с ехидством заметил Бербок. — А знатно вас в грязи изваляли. Кобылка-то с норовом!
— Не то слово! — рассмеялся Пётр, прижимая девчонку к себе.
Дождавшись, когда троица исчезла, Пётр отпустил девочку. Он был уверен, что она сейчас убежит, но та стояла неподвижно. Крупные слёзы с её лица делали его ещё грязнее.
— Петер! — хлопнул себя по груди лейтенант. — Друг!
— Тася, — еле слышно произнесла девочка. — Ты меня спас. Не знаю, о чём вы говорили, но ты прогнал их. Ты сбежал?
— Не понимать… — сморщил лоб Петер.
— Бежать! Бег! — кивнула Тася, показывая жестом бегущего человека. — Ты бежал?
— Да, бег! — радостно закивал Петер.
— Ты хороший! — улыбнулась девочка. — Есть хочешь? У нас мало еды, но голодным не оставим. Хлеб, молоко… коров ещё не угнали.
— Тут в паре километров немцы стоят, но нашу деревню пока не трогают. Старики им скот отдают и зерно. Эти солдаты из тех были… Если бы не ты, они бы меня опозорили, а потом и на тот свет отправили. Ладно, что я говорю… Ты всё равно ничего не понимаешь. Пойдём, я тебя у себя спрячу. Поживёшь пока в сарае. Матери нельзя говорить — она вашего брата ненавидит. Отец в прошлом году погиб на фронте. А в этом году ещё и брата забрали. Он даже не пишет, похоронки пока нет. Мама сильно переживает, но что поделать… Он твоего возраста, брат мой. Только обещай, что будешь себя тихо вести.
Тася повела Петера по плохо различимой тропе к деревне.
— До нас новости почти не доходят, в рыбацких посёлках ещё как-то знают, что случается, а мы тут как на отшибе — до моря далеко, зато пшеница хорошая растёт. Слава Богу, немцы весной пришли, иначе бы всё поле выжгли, а для нас без пшеницы лютая смерть, — болтала девочка по дороге.
Петер ничего не понимал из того, что она говорила, но ему было спокойно рядом с ней. Даже если сейчас жители деревни увидят его и проткнут вилами, он всё равно будет счастлив — он спас от смерти, или чего-то хуже, эту веснушчатую девчонку.
— Почему… — запнулся Петер, — почему ты идти так далеко дом?
— О чём ты? — обернулась Тася. — А, мы всегда сюда стираться ходим. Это недалеко, если дорогу знать. Обычно здесь никого не бывает, сегодня вот ты и они появились. Это место никто не знает, видимо, теперь уже знают… Хочешь, я научу тебя говорить по-нашему?
— Говорить? — переспросил Петер.
— Да, по-русски, чтобы мы могли друг друга понимать.
— Да, говорить русский! — закивал лейтенант.
Когда они подошли к деревне, был полдень. Солнце стояло высоко, освещая идиллический пейзаж: несколько домов, черные поля и плотные ряды зеленых яблонь.
— Сейчас тихо, — шепнула Тася, — мать обед готовит. Мы зайдём незаметно в конюшню. Лошадей сейчас нет, там никто не бывает — зато сено есть и сухо.
Девочка крепко сжала руку Петера и повела его за собой. Они прошмыгнули в огород за покосившимся серым забором, прошли рядами грядок и упёрлись в почерневшую от времени стену.
Тася аккуратно повернула задвижку, толкнула дверь, и та открылась с лёгким скрипом. Девочка зажмурилась и застыла.
— Тася? — обеспокоенно спросил Петер. — Хорошо?
— Да, виновата… — улыбнулась девочка. — Совсем забыла, что скрипит, а у мамки слух — как у сторожевого пса. Вроде бы не услышала, а то бы уже кричала. Пока нельзя, чтобы она тебя заметила… Заходи!
Петер переступил порог и оказался в тёмной конюшне. В нос ударил запах прелого сена и засохшего навоза. Тася подтолкнула его и указала на дальнее стойло.
— Спать будешь здесь. Я принесу тебе одеяло. Пока располагайся, скоро обед. Я пойду. Сиди тихо.
Девочка поднесла палец к губам и сделала испуганный взгляд. Петер кивнул и улыбнулся. Как только Тася закрыла за собой дверь, он лёг на охапку сена и не заметил, как уснул.
Петер проснулся от лёгких толчков в бок.
— Эй, проснись, — громко шептала Тася. — Вот, поешь. Тут немного хлеба — мама утром испекла. Молоко и яйца. Вечером ещё принесу. Прости, что мало, больше ничего нет. Если мама заметит, что я таскаю еду, всё поймёт.
— Спасибо, — протянул ей руку Петер, — спасибо, Тася.
Через пять дней немцы отступили.
Операция провалилась, но жители окрестных деревень о том не знали. Не знал и Петер. К этому моменту он твёрдо решил сдаться в плен. Сидеть, как таракан за печкой, он не хотел: боялся, что семью Таси обвинят в укрывательстве врага и накажут по всей строгости. По сути, у Крюгера оставалось два выхода — сдаться русским, если те придут в деревню, или сдаться своим. В первом случае был шанс остаться живым; во втором — лейтенант решил ждать. Как бы ни распорядилась судьба, он готов был принять это.
Пока шла неопределенность, Петер тайно общался с Тасей, которая учила его русскому языку. Оказалось, девушка любит рисовать. Петер когда-то окончил художественную школу и с удовольствием давал спасительнице уроки.
В комнате старшего брата нашлись карандаши и пара альбомов. Петер удивился, увидев эти запасы.
— Откуда? — ошеломлённо спросил он у Таси.
— Думаешь, в деревнях не рисуют? — засмеялась девушка. — Ещё как рисуют. До войны у нас художник жил, он брата и научил. А потом уехал, всё оставил. Сейчас без дела лежит, так что пользуйся.
Трясясь от волнения, Петер взял перевязанные бечёвкой карандаши, развязал и провёл первую линию на плотной пожелтевшей бумаге. С этого дня он начал рисовать. Тася учила его языку, продолжала тайком кормить, а он расплачивался за доброту рисунками. Матери Тася говорила, что рисует сама. Картины были простыми: вид из окна конюшни, портрет Таси, июньский закат. Девушке очень нравилось, как лейтенант работал: точные штрихи, минимум деталей, пара движений грифелем — и на бумаге возникал шедевр.
Прошло уже два месяца, как Петер поселился в конюшне. Ни немцы, ни русские не появлялись. Но однажды, после того как Тася принесла ужин, пришла её мать.
— Так я и знала, что кто-то ест наш хлеб, — сурово прогремела она, возникнув на пороге.
Тася непроизвольно вздрогнула, Петер замер.
— Мама, я всё объясню!
— Чего тут объяснять? — неожиданно смягчилась женщина. — Понимаю: этот молодой человек попал в беду, а ты, как партизанка, его выхаживаешь.
— Почти так, — на лице Таси отразилось отчаяние. — Мама, только не гони его, прошу! Это Петер. Он — бывший немецкий солдат, но он друг. Он спас меня от страшной участи. Я помогаю ему в ответ! Ты сама меня учила — нужно помогать людям.
— Немец, говоришь? — вздохнула мать. — А по-нашему он понимает?
— Ещё как! — кивнула Тася. — И говорить может.
— Вот как. И сколько всё это длится, интересно?
— С середины апреля, — виновато потупила взгляд девушка.
— Ясно. Петр, я так понимаю, что рисунки — ваши творения?
— Да, — кивнул лейтенант.
— Так я и думала. Я давно всё знаю. Неужели думали, что я не замечу, как исчезает хлеб и молоко? Что Тася постоянно бегает в огород и по долгу не появляется? А смеётесь — так звучно, что слышно в поле!
— Мама, почему ты только сейчас об этом говоришь? — удивилась Тася.
— А мне интересно было, к чему всё приведёт. Дочка, вы хоть понимаете, что играете с огнём? На парне — немецкая форма! Приди кто — что будет? Почему сразу мне не рассказала? Но если человек сбежал от зверств, рискнул ради свободы, он достоин уважения, независимо от национальности. Не спрашивай, откуда я это знаю. Вы долго разговариваете, а, для справки, коровник слышно хорошо.
— То есть… ты слышала, когда ходила ночью доить? — ужаснулась Тася.
— Слышала, — усмехнулась мать. — Ладно, пора и помыться, Петр. Я баню затопила, одежду чистую дам. Сашкина одежда подойдёт, Вася был крупнее. С завтрашнего дня поможешь по хозяйству. Тася, ты, как я погляжу, совсем глупая — все уже давно знают, держать немца втайне опасно, проще рассказать. Сейчас бояться особо нечего. Немцы ушли, оборону не прорвали. Советские держат только побережье, сюда не заходят.
продолжение