Всего лишь месяц прошел с того дня, как Роман переехал к Анне. Месяц, а ему уже казалось, что пролетел год. Длинный, утомительный и безрадостный.
Сидя одиноко на краю чужой кровати в гостевой спальне, он подпер голову руками и смотрел в окно на темнеющее небо. Начинать новую жизнь в шестьдесят семь лет оказалось куда сложнее, чем он предполагал. Тогда, в пьянящей эйфории после встречи одноклассников, ему казалось, что они с Анной просто сложат свои одиночества, как два полена в костёр, и вместе им станет тепло. Стремление заботиться друг о друге в старости виделось ему простым и ясным. Он думал, что у них впереди — вечера с гитарой, задушевные беседы и тихая радость взаимопонимания.
— Роман, а нам ведь будет интересно, — говорила тогда Анна, улыбаясь. — Столько лет не виделись! Столько воспоминаний! Нам будет о чем поговорить долгими вечерами. И он поверил.
Но реальность оказалась иной. Всё в доме Анны было ему чужим и непривычным. Они оба несли на себе груз прошлого — тяжёлый багаж из ошибок, потерь и несбывшихся надежд, и думали, что в новом союзе смогут наконец помочь друг другу с этой ношей. Но вышло иначе: в тесном пространстве их новой жизни они только мешали друг другу.
Буквально через неделю после его переезда в доме Анны все перевернулось с ног на голову. Её дочь, Марина, разругалась с мужем и, захватив двух маленьких детей, ворвалась в жизнь матери, а заодно и в хрупкое новое бытие Романа.
Тишина и порядок, на которые Роман наивно рассчитывал, сменились на постоянный гомон. Детский топот, крики, плач, беготня. Анна вся растворилась в заботах о внуках. Ей стало не до него, не до их вечерних разговоров.
Роман возвращался с работы усталый, мечтая о тишине и участии, но его встречал хаос. Он чувствовал себя лишним, незваным гостем в этом доме, где у каждого было свое место, а у него — нет.
Однажды вечером, не в силах справиться с гнетущей тоской, он достал заветную бутылку водки. Для него она всегда была проверенной утешительницей — анестезией и от телесных болей, и от душевных. Он налил себе рюмку, надеясь хоть ненадолго отвлечься и расслабиться.
Но не успел он сделать и глотка, как в комнату вошла Анна. Ее лицо было строгим.
— Роман, что это? — спросила она, холодно глядя на стопку.
— Да так… устал с работы, — смущенно проговорил он.
— Убери. В моём доме я не потерплю пьянок. Здесь дети. Я не хочу, чтобы они это видели.
Слова прозвучали как приговор. В её доме. В её. Он здесь чужой.
Но самым тяжёлым было то, что Роману не с кем было поговорить по душам. Он был человеком, который любил проговаривать свои проблемы. Раньше его спасала жена Ольга. Она, как никто другой, умела слушать, вникать в каждое слово, сочувствовать, жалеть его, давать мудрый совет или просто молча гладить по руке, и от одного этого прикосновения на душе становилось легче. Шестнадцать лет они прожили душа в душу, но он бросил её, сбежав, чтобы спасать от долгов свою взрослую дочь. Он думал, что исполняет отцовский долг, но обрек себя на одиночество.
Здесь же, в этом шумном доме, его внутреннее состояние никого не интересовало. Попытка поделиться с Анной тревогой натыкалась на усталое: «Роман, не сейчас, у меня голова кругом от детей».
Вот и теперь он сидел в полном одиночестве, и в голове стучала одна-единственная мысль: «Что делать?» И ответ пришел сам собой, простой и ясный. Уйти. Вернуться назад к дочери. Хорошо, что он был благоразумным и не забрал все свои вещи, а пришел лишь с двумя сумками. «Вот и ладно, — с горькой усмешкой подумал он, — меньше нести назад».
Набравшись духа, он вошел в гостиную, где Анна укладывала спать младшего внука.
— Анна, я, пожалуй, вернусь к дочери, — тихо, но твердо сказал он.
Она подняла на него взгляд. И в ее глазах он не увидел ни удивления, ни огорчения. Скорее… облегчение.
— Решил, значит решил, — просто сказала она, поправляя одеяло. — Я не буду тебя отговаривать.
Он ждал просьб остаться, обещаний, что все наладится. Но получил лишь молчаливое согласие. Её равнодушие обожгло сильнее любого упрёка. И это стало последней каплей.
Час спустя Роман уже стоял на пороге собственной квартиры. Дверь открыла Алёна. Увидев отца с сумками, она вздохнула и строго сложила руки на груди.
— Ну что, папулечка, нагулялся? — спросила она без упрека, но с легкой обидой. — Бросил меня ради Анны, а теперь и от неё сбежал. Не сложилось?
— Прости Алёна, — прошептал он, чувствуя себя виноватым школьником. — Не моё это всё. Не смог.
Алёна покачала головой, но в её глазах мелькнула жалость.
— Ладно, заходи. Говорила я тебе, что в твоём возрасте срываться с места — авантюра. Комната твоя свободна.
После возвращения к Алене вся его пенсия и зарплата снова оказались в распоряжении дочери. Если бы он внимательнее всмотрелся в её лицо, то увидел бы не столько жалость к себе, сколько глубокое, почти не скрываемое удовлетворение. Ей не было дела до его душевных терзаний, главное, что кошелёк с деньгами снова был дома.
Он вошел в свою комнату. Тишина и покой обняли его. Но на душе было по-прежнему тяжело и горько. По дороге домой он зашел в магазин и купил бутылку водки. Ту самую, старую утешительницу. Он хотел напиться. Напиться и забыться. Забыть и неудачный переезд, и безразличие Анны, и стыд перед Ольгой, которую он бросил, и свое собственное одиночество, которое, как выяснилось, никуда не делось. Оно ждало его здесь, в этих стенах, и теперь казалось еще горше и невыносимее. И он остался с ним один на один.