Утром Виллем ворвался ко мне с энтузиазмом человека, открывшего смысл жизни, и торжественно объявил, что сегодня я стану настоящей голландкой... Потому что научусь кататься на велосипеде.
Я открыла один заспанный глаз, посмотрела в окно на серое небо, моросящий дождь, термометр со скромными плюс пяти градусами, и выдала:
— Виллем, вы точно не перепутали меня с кем-то, кто хочет умереть молодым и красивым?
— Ничего подобного! — он излучал решимость, которая не предполагала вариантов отказа. — Вчера за ужином ты сама сказала, что не умеешь кататься на велосипеде! Ты не можешь уехать из Амстердама, не научившись, потому что в Голландии даже младенцы умеют кататься. Представь, если ты вернёшься домой и скажешь: «Я была в Амстердаме, но так и не села на велосипед». Тебя засмеют!
Я вспомнила свою последнюю попытку во Франции, когда была похожа на Пьера Ришара из «Невезучих», только без его обаяния и с гораздо большим количеством синяков, и покачала головой:
— Виллем, я не умею кататься. То есть совсем.
Он выслушал мою трагическую исповедь, затянулся трубкой и быстро написал в переводчике:
— Вот именно! Я тебя научу и поеду сегодня с тобой, буду рядом, подстрахую. Знаешь, что говорят голландцы? "Если ты упал с велосипеда, значит ты хотя бы попытался".
Я вспомнила ту самую бабушку с корзиной тюльпанов, которая чуть не сбила меня в первый день, и почувствовала, что спорить с голландцами о велосипедных навыках просто бессмысленно.
— Ладно, — выдохнула я. — Но если я умру, напишите на моей могиле что-нибудь красивое. Например: «Она сбежала от мужа в Амстердам ради пирогов и самого вкусного печенья в мире и умерла счастливой».
Через час я стояла у проката велосипедов, закутанная в три слоя одежды, и дрожала — то ли от холода, то ли от ужаса перед предстоящим испытанием, то ли от обоих факторов сразу.
Сотрудник проката — парень лет двадцати с дредами до пояса, татуировкой мандалы на шее и улыбкой человека, который явно успел употребить что-то расслабляющее до начала рабочего дня — протянул мне велосипед.
Но назвать это велосипедом было всё равно что назвать танк «средством передвижения». Передо мной возвышался огромный, чёрный, старинного вида монстр, который весил примерно как холодильник «Бирюса» из детства и выглядел так, будто пережил обе мировые войны, несколько локальных конфликтов и революцию в придачу. У него была гигантская корзина спереди (в которую легко можно было засунуть небольшого пони), забавный звонок, издававший жалобное «дзынь» при нажатии и седло высотой с Эверест.
Виллем уже сидел на своём велосипеде — элегантном, винтажном, с кожаным седлом и плетёной корзинкой. Он выглядел как герой французского кино шестидесятых, который сейчас поедет на встречу с возлюбленной через живописные улочки Парижа... А я выглядела как жертва несчастного случая, который вот-вот произойдёт и все вокруг это прекрасно понимают, но молчат из вежливости.
Наверняка у меня в глазах читался настоящий ужас, из-за которого Виллем быстро понял, что тактика «красавчик на элегантном велосипеде» морально меня не поддержит.
— Подожди здесь минутку, — сказал он и скрылся внутри проката, а через пару минут вернулся, толкая перед собой точно такого же железного монстра, как мой. Я почти расплакалась от этого милого жеста и поняла, что теперь мне точно придется хотя бы попробовать.
— Ну, садись! Не бойся! — подбодрил меня Виллем с видом человека, который не понимает, в чём проблема.
«Ладно, Настя, — сказала я себе, собирая остатки смелости, — ты же сбежала от мужа, живёшь на лодке в незнакомом городе, выжила после устриц во Франции и ты справишься с этим куском металлолома на колёсах. Наверное. Господи, помоги».
Я закинула ногу через раму, уселась на ледяное сиденье и вцепилась в руль побелевшими от напряжения пальцами.
— Отлично! Теперь оттолкнись ногой и начинай крутить педали! — скомандовал Виллем, как тренер олимпийской сборной перед решающим заездом.
Я оттолкнулась. Первые три секунды я ехала прямо, и это было настоящее чудо, подаренное мне небесами. Я почувствовала себя героиней, покорительницей велосипедов, королевой амстердамских дорог и вообще молодцом.
На четвёртой секунде руль резко дёрнулся влево, потому что я забыла, что его надо держать ровно. На пятой я попыталась исправить ситуацию, но дёрнула слишком сильно вправо. Велосипед начал вилять, а я издала звук, который сложно описать словами — это было что-то среднее между визгом, воплем о помощи и попыткой произнести молитву на всех известных мне языках одновременно.
Вскоре я все-таки упала вместе с железным монстром и оказалась лежащей на холодной амстердамской земле, глядя в серое небо и размышляя о смысле жизни и о том, зачем, собственно, я вообще согласилась на эту авантюру.
Виллем помог мне встать, отряхнул, осмотрел на предмет травм и с непоколебимой уверенностью человека, который точно знает, что делает, сказал:
— Попробуем ещё раз. В этот раз я буду держать твой руль и поеду рядом, пока ты не почувствуешь равновесие. Когда моя Софи училась кататься, я две недели бегал рядом с её велосипедом и держал, пока она не научилась. Так что у меня опыт есть, не переживай.
Мы попробовали снова. И снова. И ещё раз. И ещё.
К десятой попытке я уже могла проехать метров двадцать (если не думать о сотнях велосипедов, которые несутся со всех сторон), к пятнадцатой держала равновесие и Виллем отпустил руль, продолжая ехать рядом и подбадривать меня криками «Отлично! Продолжай! Ты молодец!», как будто я участвовала в Тур де Франс.
Мне велели держать курс на какой-то музей, пообещав что там меня ждёт награда за героизм.
Через двадцать минут (которые ощущались как два часа непрерывного напряжения всех мышц, включая те, о существовании которых я даже не подозревала) мы припарковали велосипеды у входа в Heineken Experience.
Я слезла со своего железного коня, и ноги у меня тряслись так, будто я только что пробежала марафон, причём босиком и в гору. Виллем улыбался, явно довольный результатом своей педагогической деятельности и хлопал меня по плечу с гордостью отца, чей ребёнок только что сделал первые шаги.
Музей Heineken оказался совсем не тем, что я ожидала. Услышав слово "музей" я думала, это будет скучная экскурсия с гидом, рассказывающим о датах основания компании и технологических процессах пивоварения, после чего все пойдут домой. Но нет.
Это был аттракцион для взрослых. Интерактивный тематический парк, посвящённый пиву, где можно было всё трогать, нюхать, пробовать, фотографироваться и вообще вести себя как ребёнок в магазине игрушек.
Всё началось безобидно: нас провели через огромные медные чаны в здании старой пивоварни 1867 года, показали процесс варки на экранах с анимацией, рассказали историю семьи Heineken, которая варила пиво поколениями и превратила это в империю.
А потом началось безумие.
Мы пришли в 4D-кинотеатр, где кресла тряслись, обдували холодным воздухом и брызгали водой, имитируя процесс превращения в бутылку пива на конвейере.
Потом была комната с гигантскими зелёными бутылками, где все бегали и делали селфи, затем караоке-бар, где пьяные туристы пели песни из рекламы Heineken (кто-то даже знал слова!) и зал с историей рекламы, где я узнала, что красная звезда на логотипе — это вообще-то символ пивоваров, а не коммунизм.
А ещё был "мастер-класс по наливанию пива". Серьёзно. Нам показали, как правильно наклонять бокал под углом 45 градусов, чтобы пена была идеальной. Я провалила этот тест три раза подряд, и мой бокал выглядел как взрыв на молочной фабрике. Виллем, естественно, налил с первого раза идеально... Голландцы, что с них взять.
И только ПОСЛЕ всего этого цирка нас повели в дегустационный зал — огромное пространство с барными стойками, зелёным светом и толпой довольных туристов со всего мира.
Я начала медленно пробовать все сорта, думая о том, что, возможно, мне стоило родиться голландкой, потому что здесь явно знают толк в правильных вещах.
К третьему мини-бокалу (какому-то специальному сезонному сорту) я уже забыла про холод, синяки на коленях, велосипедные ужасы и вообще все свои проблемы.
— Виллем! Это лучший музей в мире! Буквально музей счастья! — объявила я на всю дегустационную, размахивая бокалом.
Голова приятно кружилась, на душе было тепло и легко, и я снова чувствовала себя счастливой. По-настоящему, глупо, по-детски, безоговорочно счастливой, без всяких причин и объяснений.
— Ну что, едем дальше? — Виллем хитро улыбнулся, когда мы выбрались наружу.
После трёх (хоть и маленьких) бокалов пива велосипед уже не казался мне таким страшным, поэтому я быстро согласилась и полезла на седло с грацией пьяного жирафа.
Следующим пунктом программы был открытый рынок длиной в целую улицу, который оказался настоящим голландским праздником жизни — огромным, шумным, ярким, пахнущим абсолютно всем на свете одновременно: сыром всех сортов и видов, свежими цветами, копчёной рыбой, специями из каких-то экзотических стран, свежей выпечкой, кофе, жареным луком, и ещё чем-то неопределимым, но очень аппетитным.
Виллем уверенно провёл меня сквозь толпу, лавируя между людьми и остановился у небольшой палатки, где за прилавком стоял мужчина лет под шестьдесят. Он был одет в белый фартук, на голове у него красовалась смешная белая шапочка, и он колдовал над специальной чугунной сковородкой с множеством круглых углублений, ловко переворачивая крошечные блинчики размером с пятирублёвую монету специальными тонкими палочками.
— Poffertjes, — торжественно объявил Виллем. — Традиционные голландские мини-блинчики. Лучшие в городе готовит вот этот человек. Его зовут Хендрик, он делает их уже двадцать шесть лет, и люди приезжают сюда из других районов специально за его поффертьес, потому что он знает какой-то секретный рецепт, который передал ему его отец, тому — его дед, и так далее, в глубь веков.
Хендрик заметил нас, посмотрел на Виллема и расплылся в улыбке. Они обменялись приветствиями на голландском, Виллем что-то сказал про меня, показав в мою сторону, Хендрик с одобрением кивнул и снова вернулся к своему священнодействию.
Я наблюдала за процессом завороженно, и тут меня осенило: в моей Амстердамской кулинарной книге — той самой, из сувенирной лавки, тоже есть рецепт этих блинчиков!
Сердце радостно подпрыгнуло. Конечно, это не секретный рецепт Хендрика (его семейную формулу, передающуюся из поколения в поколение, в книжке вряд ли напечатают), а рецепт из какого-то другого местного заведения, но всё равно — настоящий голландский рецепт!
Я представила, как достану эту книгу, приготовлю поффертьес на своей обычной сковородке (пусть и без тех специальных углублений), и буду пытаться воссоздать этот вкус. А потом буду сравнивать: получилось ли хоть немного похоже на то, что сейчас делает Хендрик своими руками, отточенными движениями и с любовью к делу?
Мне вдруг стало так тепло на душе от этой мысли — что я увожу с собой не только впечатления и фотографии, но и возможность воссоздать кусочек Амстердама у себя на кухне. Что я смогу испечь эти крошечные блинчики и на секунду закрыть глаза, вспоминая этот момент: рынок, запахи, Хендрика с его белой шапочкой, Виллема с трубкой и то невероятное ощущение счастья от простых вещей.
В это время Хендрик наливал жидкое тесто в каждое маленькое углубление на сковородке, ждал ровно минуту (видимо, у него были внутренние часы, настроенные с точностью швейцарского хронометра), затем ловким движением переворачивал каждый блинчик, ждал ещё минуту, после чего высыпал их на белую картонную тарелку. Сверху он клал огромный, неприлично большой кусок сливочного масла, которое начинало немедленно таять и стекать по горке блинчиков золотистыми ручейками. Затем он брал большое металлическое сито и щедро, от всей души засыпал всю эту красоту сахарной пудрой, которая падала белым облаком и оседала на блинчиках, словно первый снег.
Хендрик протянул мне тарелку с гордым видом скульптора, представляющего своё произведение искусства на выставке.
Я взяла вилку, подцепила один крошечный блинчик и отправила в рот. Тёплый, невероятно нежный, буквально тающий на языке, воздушный, сладкий от пудры и слегка солёный от масла одновременно — это был не просто блинчик, это было какое-то маленькое чудо из теста. (Господи, ну почему в Амстердаме везде так вкусно?! Я рождена, чтобы жить именно здесь!)
— Хорошо? — спросил Виллем с улыбкой человека, который точно знал, какой будет реакция.
Я не могла ответить, потому что уже запихивала в рот второй блинчик. Потом третий. Четвёртый. Пятый. Хендрик наблюдал за мной с явным одобрением и потом повернулся к Виллему и сказал что-то по-голландски, показывая на меня и смеясь.
— Он говорит, что ты ешь как настоящая голландка — с удовольствием, от души и без всяких церемоний, — перевёл Виллем. — И что он рад, что его блинчики так тебе нравятся.
— Передайте ему, — сказала я с набитым ртом и вытирая сахарную пудру с подбородка рукавом (привет, манеры, мы расстались ещё три блинчика назад), — что это лучшие блинчики в моей жизни. Нет, серьёзно! Я никогда не ела ничего подобного, это магия! Если бы у меня были деньги, я бы купила здесь квартиру, чтобы каждый день приходить сюда!
Виллем передал мой эмоциональный монолог. Хендрик выслушал, расплылся в ещё более широкой улыбке, а потом развернулся к своей сковородке, приготовил ещё одну порцию, протянул мне тарелку и покачал головой, отказываясь брать деньги.
— Подарок, — сказал Виллем. — Он угощает тебя ещё одной порцией бесплатно, потому что ты оценила его работу так искренне.
Я чуть не расплакалась от переизбытка чувств, пива в крови и осознания того, что в мире есть добрые люди, которые дарят незнакомым девушкам бесплатные блинчики.
Мы ушли с рынка с полными животами и счастливыми лицами, я несла с собой пакет с ещё одной порцией (на потом, хотя понимала, что съем их максимум через десять минут), и чувствовала, что день уже не может стать более прекрасным.
Но Виллем остановился на мостике через канал, закурил трубку и посмотрел на меня с хитрой улыбкой, которая предвещала что-то интересное:
— Ну что, ты готова увидеть ту самую улицу Красных фонарей?
— Ка... какую улицу?
— Улицу Красных Фонарей. Хочешь посмотреть?
Конечно, я знала о ней. Все знают. Это, наверное, самая известная улица в Амстердаме после музея Ван Гога и дома Анны Франк. Квартал, о котором не принято говорить за семейным ужином, но о котором все шепчутся и который все хотят увидеть, хотя бы краем глаза, из любопытства.
— Там же... работают девушки? — я пыталась выглядеть спокойной и светской, но внутри меня прыгало любопытство размером с небольшого слона.
— Там работают девушки, да, — спокойно сказал он, как будто мы обсуждали погоду. — Это часть города, культурная особенность Амстердама, историческое место, если хочешь. Голландцы не прячут то, что есть. Мы легализовали это, сделали безопасным, контролируемым. Просто подумал, что тебе, как копирайтеру и туристу, может быть интересно для... как это... культурного обогащения?
Я подумала. Мне было ужасно интересно и я же всё-таки копирайтер, пишу о путешествиях, и пропустить такое культурно-историческое место.. Это же... Ну, это неправильно даже с профессиональной точки зрения!
— Ладно, — выдавила я, доедая блинчик для храбрости. — Но это... это исключительно для расширения кругозора. Культурное исследование, так сказать.
Виллем ухмыльнулся, явно понимая, что я оправдываюсь:
— Конечно. Исключительно культурное исследование. Пошли.
Мы оставили велосипеды у края квартала, привязав их к какой-то стойке, и пошли пешком по узким улочкам вдоль канала.
Сначала всё выглядело обычно — старинные голландские дома, каналы, мосты, туристы с картами. Но потом я заметила свет. Красный неоновый свет, который исходил из окон первых этажей. И тут я увидела витрины.
Большие панорамные окна, подсвеченные красным неоном. И в каждом окне — девушка. Не картинка, не манекен. Живая девушка.
Они стояли там, прямо за стеклом, как будто это были витрины магазинов. Это было настолько сюрреалистично, настолько не вписывалось в мою картину мира, что мой мозг просто отказывался это обрабатывать и выдавал ошибку: «Перезагрузитесь и попробуйте снова».
Одна девушка в чёрном белье листала телефон со скучающим видом. Другая красила ногти ярко-красным лаком. Третья просто стояла и смотрела на прохожих с выражением лица продавца в магазине, который ждёт покупателей в конце смены и уже мечтает только о том, чтобы пойти домой и лечь спать.
Рядом шли обычные люди и вся эта картина выглядела как смесь Диснейленда, Амстердама из открытки и фильма для взрослых, и никто, вообще никто не считал это чем-то странным или неправильным.
— Добро пожаловать в Амстердам, — философски сказал Виллем, затягиваясь трубкой. — Голландцы считают: если это всё равно существует, то лучше контролировать, делать это безопасным для всех участников процесса, облагать налогами и следить за здоровьем работниц, чем запрещать и создавать чёрный рынок, где никто ни за что не отвечает. Прагматичный подход.
— А они... им не страшно так стоять? На виду у всех?
— Почему страшно? У них лицензия, регулярные медосмотры, охрана, камеры. Если клиент ведёт себя неадекватно — его сразу выгонят и внесут в чёрный список всего квартала. Здесь всё легально и безопасно. Намного безопаснее, чем в странах, где это запрещено и девушки вынуждены работать на криминал.
Я задумалась о его словах, пока мы шли к велосипедам. Возможно, в этом и есть какая-то мудрость — не прятать реальность, не делать вид, что проблемы не существуют, а смотреть им в лицо, легализовать, контролировать и делать максимально безопасным. Не знаю, правильно это или нет с моральной точки зрения, но точно... честно что ли.
К вечеру, когда мы вернулись на лодку, я была уставшая, счастливая, с животом, набитым блинчиками, и головой, переполненной впечатлениями.
— Ну что, нашла ещё что-нибудь важное сегодня? — спросил Виллем перед тем, как мы разошлись спать.
— Нашла. Поняла, что не надо бояться делать то, что кажется невозможным. Я же боялась велосипеда, думала, что никогда не научусь, что это не для меня. А сегодня проехала через половину Амстердама. И выжила! Может, и с другими страхами так же — просто надо попробовать, упасть пару раз, встать, отряхнуться и ехать дальше. А ещё поняла, что мир намного интереснее и разнообразнее, чем я думала...
Продолжение следует...
Читать предыдущие части: