Марья сидела на своей кровати и ногой покачивала зыбку. Но она не сидела без дела. В руках недовязанный носок, спицы так и мелькают в руках. Тут же Анна со своим вязанием. На табурете, прислонившись спиной к печи, сидела Федосья. Зашла она на минутку, но уселась , прижалась к печке. Усталые ноги гудят, по спине тепло разливается, даже вставать не охота.
- Седни снег от коровника откидывали. С крыши весь день капает. А земля то мерзлая, воде деваться некуда. Вот и подтекает к коровам. Они и так чуть на ногах стоят. А если еще и застудят ноги, то совсем свалятся. Снег от тяжелый, намяла руки.
Марья слушала ее отстраненно. Мысли были где то далеко. Федосья увидела, что Марья не слушает ее совсем.
- Марья, ты че задумалась то. Я с ней говорю, а ты и не слушаешь вовсе.
Марья и сама не могла сказать, что с ней такое. Тоска навалилась, тревога. Вроде ничего худого не случилось. Что это с ней.
- Сама не знаю, Федосьюшка. Такая тоска. Так бы и заревела сейчас. Хоть вроде и реветь то не с чего. Саня скоро учиться кончает. На войну пошлют. Может из за этого.
Бедная мать еще не догадывалась, что ее Саня уже едет на войну. Поезд с каждым часом увозил его все дальше, в то место, где рвутся снаряды, гибнут солдаты, да и не только солдаты.
Федосья вздохнула. Она понимала Марью. Сама уж сколько ночей толком не спит. Все думает о своем Петре. Давно уж от него нет известий. Раньше тоже бывало по долгу не писал. А может письма не доходили. Оказался ее Петро в самой мясорубке, на Волге, под Сталинградом. Не в самом городе. Но все же там, где шли страшные бои.
Сейчас там вроде потише стало. Даже говорят меньше. Но ведь не заречешься. Вот и пришла Федосья к Марье про свои страхи поговорить. Думалось, что хоть подружка чего то скажет, успокоит ее. Да видно Марью саму надо успокаивать. Ей то еще хуже. Переживать нельзя. А ну как молоко пропадет, чем тогда кормить девчонку будет. Загубит ее.
А Лида будто понимала, что не такая, как все родилась и старалась исправить это своим поведением. Не слышно девчонку было совсем. Накормят ее и спит себе посыпает. Только уж если сильно проголодается, так заворочается, хныкать начнет.
Федосья другой раз спросит у Марьи.
- Реветь то хоть она у вас умеет. Не разу не слыхивала, что не приду. Другой раз и проснется, да лежит себе молчком.
Марья только смеялась в ответ.
- Ты, видно не в то время приходишь. Если надо ей чего, так вытребует. Так заорет, аж в ушах зазвенит.
Марья уже свыклась с мыслью, что Лидочка ее не такая, как все. Она даже не обращала внимания на ее ножки. Где то в голове сидело, что может выправятся они, как подрастать будет. Хоть врачи и сказали, что это только операцией можно исправить, да и то когда вырастет. Но все равно, хотелось надеяться.
Женщины заговорили о том, что весны дождались. Не увидишь как снова сеять будут. Вспоминали, как пахали в том году на себе. Марью хоть тогда не посылали пахать. Но с другими бабами ходила она по полю с решетом, сеяла пшеницу.
- Вот ведь из за этих супостатов до чего дожили. Как в старое время приходится сеять. А пахать то. До революции и то бабы на себе не пахали. Лошади у каждого путнего хозяина были. А теперь до чего дожили. На бабах пашут. - повторилась Федосья.
Марья с опаской глянула на окно. Как бы кто не подслушал такие речи. Хаять советскую власть даже из за войны нельзя было. Доходили разговоры, что за неудачно сказанное слово забирали баб, доведенных до отчаяния от нужды, от голода. Не смотрели, что дети малые без присмотра оставались. Хорошо, если и их сразу в детский дом определяли. Там хоть с голоду не умрут и то хорошо.
- Ты, Федосья, поосторожнее бы была. Несешь все , чё в голове у тебя. А сперва подумать надо, потом уж говорить. Сама знаешь, время сейчас такое, донесут и глазом не моргнут. Слышала, чай, как про это говорят. Ладно хоть у нас в деревне не слышно такого. Нету наушников то.
Анна, до этого сидевшая молча, посмотрела на Федосью, на Марью, а потом сказала.
- Теперь уж дело прошлое, ты, Марья, ей про Романа расскажи, про сухари то.
Марья ухмыльнулась. А ведь и правда, с Романом как то случилось такое. Еще до того, как он захворал. Он уж потом, когда дома выхаживался, им с Анной рассказал. Тогда то они никому об этом не рассказывали, скрывали, что он в Йошкар-Оле, а не на фронте. Сейчас что уж скрывать. Все видели, какой он приехал тогда.
Федосья уже приготовилась слушать. И Марья начала говорить.
- Тогда ведь в сорок первом то году, сразу как то голодно стало, как война началась. В городе то хлеб по норме давали. А Роман еще исхитрялся кусочек не доесть.
Копил, чтоб при случае домой увезти. Знал ведь, что в деревне хлеба то вовсе не видят настоящего. Высушит кусочек с ноготок, в котомочку из рукава от проносившейся рубахи сложит. Накопил целый рукав, другой начал. А чё там рукав от, чуть больше ладошки.
Письмо домой стал писать, и пишет. Ты ведь знаешь Романа, пошутить то любит. Вот и пишет, что живет хорошо, мешок сухарей насушил, другой начал. В письме то написал, да нам его послал.
К нему и приходят два милиционера с письмом то про сухари. Так и так, мужик, где мешки с сухарями прячешь, показывай давай. А он сухари то, чтоб мыши не расчухали, в банку железную спрятал. Показывает на нее, да вот здесь.
Те понять ничего не могут. Тогда и признался Роман, что пошутить хотел. Милиционеры то рты от удивления раскрыли. Ну ты мужик даешь. Себя чуть под статью не подвел. Ладно мужики те с пониманием к нему подошли. Наказали только, чтоб не шутковал так больше.
Письма то цензура проверяет. Чё не надо писать, так чернилами замажут. А тут грабеж получается. Письмо то милиционерам для проверки отдали. Ладно оно никуда дальше не пошло.
Роман от, когда нам с Анной рассказывал, так смеялся. А тогда, говорит, не до смеху ему было. Перепугался. Думал все, загремел Роман Иванович в тюрьму. Сразу перестал шутковать. Вот так то, Федосьюшка. Думать всегда наперед надо. А то мы сперва ляпнем, а потом думаем, да уж поздно. Слово то вылетело, не поймаешь, не воробей.
Федосья слушала Марью, раскрыв рот. Вот так шутник, Роман Иванович. Повезло ему тогда, что не забрали. А ведь за такие шутки и забрать могли.
- Правду ты, Марья баешь. Мы то другой раз все хихоньки да хахоньки. И ляпнешь чего не подумавши. Да ведь тут думай не думай, а вон как тяжело всем теперь приходится. Куда не ткнись. Дети то вон с голоду пухнут.
Марья задумалась, отложила свое вязанье в сторону. Подумала про Лиду. Декрет то ее давно уж закончился. После рождения то всего двадцать восемь дён дают. Она со своей бедой ходила к председателю. Гаврила Никитич выслушал ее, посочувствовал. Вошел в положение, что такого ребенка надо хоть немного еще подрастить. Анна хоть и будет стараться, но ведь не мать она, все равно так у нее не получится.
Договорились они, что до весны Марью трогать не будут. А вот уж как посевная начнется, то будут наряжать на работу. Деваться некуда. Рук то не хватает. Мужиков нет.
Громко, требовательно заплакала Лида. Видно сильно проголодалась. Марья поднялась, взяла ее на руки, сунула дочке грудь. Та сразу примолкла, зачмокала, довольная, что вытребовала свое.
- Ну вот, Федосья. А ты говоришь, реветь она у нас не умеет. Еще вон как умеет.
Федосья , хоть и была не глазливая, отвернулась, чтоб не видеть, как сосет ребенок. Не дай Бог, с урочит девчонку или Марью. Дело то такое.
Насытившись, малышка откинулась и опять было хотела уснуть. Да Марья не дала ей. Мокрая вся, надо перепеленать. Только сейчас Федосья обратила внимание, что в избе не пахнет подсушенными пеленками. Так и сказала об этом.
- Это Анна больше старается. Нам Настя тогда сказала, чтоб не подсушивали, а застирывали пеленки то. Так она и делает. Не копит. Сразу в таз с водой. Сейчас то солнышко днем, так на улице сохнут. А зимой то всяко было, и на печи, и на воле вымораживали.
Федосья собралась уходить. Подумала, что вроде вот побыла тут, поговорила и на душе как то легче стало. Глаз порадовался на дите малое. Пообещала, что придет как-нибудь еще. Пока весенние работы не захватили и дома и в колхозе.