Кукушки. Глава 66
Это были сытые, тихие годы. Подрастали дети, старели их родители, Кокушки расползались по берегам Бешкильки, как ползучая трава по степи. В центре деревни стояла деревянная церковь, восстановленная после того как, устроил поджог Никанор, о котором вспоминала лишь Устинья, до самой смерти жалевшая сына. Короток человеческий век, никто не живёт дольше, чем отвёл им Бог. Вот и она со своей подругой Епифарьей ушли в мир иной, тихо, не тревожа своих близких, оставляя их одних в беспокойном этом мире.
Вести до Кокушек доходили медленно, да и мало интересовали они людей, занятых ежедневным, тяжким трудом. Императрица Екатерина II прочно сидела на троне, усиливая контроль за расходованием денежных средств из казны. Росли по всей стране мануфактуры, особенно в лёгкой промышленности, строились в столице новые здания в причудливом стиле, так непохожем на то, как строили раньше. Затягивали потуже пояса крестьяне, как никто другой понимая, что последует за всеми этими новшествами императрицы.
Славными росли ребятишки Семёна Нохрина, шалили как все кокушенские дети, тащили в дом найденных слепых кутят и слепо обожали отца, всюду следуя за ним, как хвостики.
-Вон, нохрята, с Семёном в лес пошли, все, как один, груздочки крепкие, лицом румяные, -посмеивались вслед ним кокушенцы, втайне завидуя достатку и положению семьи. Поселившись в Кокушках, пусть и на отшибе, Нохрины скорняцкое дело не бросили и пока была жива Устинья передавала она своим внукам знания, коими владела по этому делу. Но помимо этого ремесла научил Семён детей своих собирать лесной мёд.
Мёд и воск по-прежнему оставались в Российской империи главными товарами внутренней и даже внешней торговли и наряду с пушниной служили основными источниками богатства страны. Мёд в те времена был единственным сахаристым продуктом питания и лекарством, сырьем для изготовления медовух, а воск широко использовался в домашнем обиходе, особенно в молельнях и церквях для освещения и при проведении ритуалов. Воском натирали полы, применяли его при лечении, с ним делали компрессы, припарки.
Старики говорили, что мёд продлевает жизнь и добавляли, без труда мёда не едят. Ведь добывать его было непростое дело. Бортник должен был уметь быстро влезть на дерево, оттого отец заставлял сыновей упражняться в детстве, тренируясь на деревьях, растущих поблизости. Но одного навыка этого было недостаточно, ведь сидя на дереве нужно было выдолбить борть и настроить её, находясь на высоте в очень неудобном положении и часто в подвешенном состоянии, для этого нужны были сильные руки и ноги, бортник должен быть ловким и смелым, ведь высота покорялась не каждому.
Семён неустанно повторял своим сыновьям любимую присказку: «Кто утонул? — Рыбак. Кто разбился? — Бортник». От того и гонял их без устали, совершенствуя их навыки. Вскоре мальчишки, как белки, могли за минуту взобраться по гладкому, высокому дереву прямо до вершины, не используя при этом никаких бортнических приспособлений. Кроме того, лесная глухомань, окружавшая деревню, требовала от всех них постоянной осторожности, внимания, острого глаза и слуха.
Приходилось уже нохрятам сходиться один на один с медведем, встречаться с коварной рысью. Но Семён хорошо знал жизнь леса, и поведение хищных зверей, так как был охотником, всегда был начеку и рядом. Хорошо знал он и время цветения медоносов, влияние их на рост и развитие семей пчел. В силу возраста своего и опыта, был он тонким наблюдателем зауральских лесов, ценил их и защищал по мере своих сил. Этому он учил и своих детей которых, по сути, растил лес.
Его дочь Емилия хорошо разбиралась в травах и успела перенять знания от Епифарьи, местной знахарки, выбравшей её в свои преемницы. Не оказалось рядом с ведуньей того, кто бы мог получить их, сын безбожно пил, невестка отказалась заниматься этим делом, а любимый внук Тимофей и вовсе в услужение к мельнику в шороховском нанялся, вознамерился перенять его дело да в Кокушках поставить свою мельницу. Хорошо, что Емилия, с детства подвязавшаяся к их семье с большим удовольствием принимала её знания и усердно всему училась.
Весна 1776 года была бурной и ранней. Тридцатишестилетняя Феша провожала сыновей и мужа лес, в котором ещё лежал снег. Именно в это время можно было найти новые дупла, для этого бортники стучали обухом топора по дереву и прислушивались, живут в нём пчелы или нет? Побеспокоенные стуком пчелы не только выдавали себя звуками, но и выходили из гнезда наружу даже в мороз.
Знали Нохрины, что найдут их только в дуплах живых деревьях, поэтому к мертвым, засохшим даже не подходили, даже если те были толстыми и дуплистыми. Находили дупла они и по следам, оставленным пчелами на снегу во время очистительного облета. Помогали им отыскивать их и следы от когтей и зубов медведя на стволе дерева. Оставляли острые когти зверя на коре проколы и прорывы.
Бывало, разозленный неудачей и сильно возбужденный медведь даже обгрызал ствол. Для Нохриных это тоже служило верным признаком того, что в дупле именно этого дерева живут пчелы. Ведь лесной сладкоежка никогда не пройдет мимо дерева с пчелиным гнездом, чтобы не добраться до него и не полакомиться мёдом.
Двадцатилетние Леонид и Парфений Нохрины, плечистые, на голову выше отца, споро запрягли лошадь, складывая в сани необходимое, Емилия несла пестерь с едой, уезжали до вечера, а в лесу никто щей не подаст. Была она невелика ростом, румяна, и даже платок не мог скрыть толстой косы, спускающейся по спине девушки.
-Ты сегодня при матери останешься, -сказал ей отец, перехватывая из её рук корзину, -в лесу мы сами управимся, а вот Феоктисте помощь нужна, что-то нездоровится ей с утра, сказал он, кивнув в сторону жены, укладывающей в сани бортнический инструмент. Были здесь и веревки разных видов: лыковая и конопляная тридцатиметровые с досками-скамейками — плоской и вогнутой на одном конце и с деревянными крюками на другом, петли, похожие на стремя конского седла, древолазные шипы с одним острым кованым выступом и когти, которые надежно прикрепляли к лаптям.
Леонид добавил к положенному матерью и лёгонькую лестницу, с крюком по верху, которым цеплялись за ветку. С неё можно было без труда подняться ещё выше. Все инструменты были сделаны Семёном прочно и надежно, чтобы могли они в последующем послужить ещё и внукам, и правнукам.
-Хорошо, тятя, -послушная девушка отдала поклажу и развернулась назад, чтобы пойти в избу.
-Присматривай за матерью-то, ежели чего, зови тетку Катерину, она подскажет что делать –сказал ей вслед Семён, ставя свою ношу в телегу. Беспокойство грызло мужчину, боялся за жену. Хоть и болела она редко, но как говорится-метко, без неё всё неладно было в доме, всё как будто становилось чужим.
-Оставался бы ты, тятя, дома, -предложил ему Леонид, -неужто мы с Парфением не справимся? Поберег бы и себя тоже, -предложил он.
-Ещё чего! –не уступил ему Семён, -прошлый раз вы с братцем делов наделали, неделю после вас разгребали! Глаз да глаз за вами нужон!
-Сколько можно об этом вспоминать, тятя, ить столь лет прошло уже?! Ну упал чутка Парфений с дерева, так мягко приземлился, так ободрался чуток и всё, –Леонид ухмыльнулся, -вот уж картина была, лежит под деревом, ноги задрал, глаза закатил, вроде как представился! Да уж, на всю жизнь науку получили! Теперича прежде чем на дерево ползти сто раз всё перепроверим! Враз повзрослели тогда, мужиками стали, глупостями не занимаемся! –сказал он.
-Мужики, -передразнил его Семён, -а жён в дом так и не привели! У иных уже по паре ребятенок имеется, а вы всё женихаетесь, словно кокушенские девки вам и не по нраву вовсе, -ворчал он.
-Девки может и хороши, да всё не про нас рождённые, тятя! –возразил молчавший до сих пор Парфений, -одни игрища на уме да хороводы, где таких вот как бабка Устинья найти или как матушка наша?
-Таких, пожалуй, и нет, -ответил ему Семён, -всякому горшку своя крышка нужна, что попало не подойдёт. Вот зимуси поедем в Шороховское, на ярморку мед продавать и меха, ежели там невест себе не сыщите то я и не знаю, что с вами делать, -развёл руками Семён, -будете бюрюками жить до скончания лет своих! Он сел в сани, братья запрыгнули туда же и лошадь неторопливо пошагала себе по подтаявшей деревенской дороге. Емилия закрыла за ними ворота, положив на место тяжелый брус их прикрывавший, они с матерью вышли за калитку, и девушка перекрестила вслед уехавших.
Нелёгкими были эти годы для Феоктисты, братья так и не захотели общаться с вероотступницей особенно после того, как их мать заявила, что останется при дочери. Устинья не оставила попытки вернуть былое, но лишком глубока и широка оказалась пропасть меж ними, разделившая их по разным сторонам. Та металась меж двух домохозяйств, живя то тут, то там, но ни к чему хорошему это не привело, братья даже сейчас не особо жаждали общения со своей сестрой.
Из всей большой родни только Катерина приняла беглянку и роднилась с ней, но делала она это тайком, боясь, что братья Никанора выгонят её за это с детьми из дома. Большухой ей пришлось быть недолго, дом она отдала одному из братьев мужа, а сама переселилась в маленькую малуху, в которой когда-то выделывали шкурки. Так и жила, вроде как в семье и в тоже время одиноко и только Устинья и Феша поддерживали её. Последняя всё звала переселиться Катерину к ним, обещая, что никто её здесь не обидит, но вечный страх нарушить то, что передано было им отцами держал женщину на месте.