…Когда человек остаётся один с тишиной, он начинает слышать то, что раньше решительно отталкивал. Мысли, резкие, как случайный осколок стекла, вдруг становятся единственными собеседниками. Я давно забыла, что это может быть не больно.
Это началось не сразу. Сначала — как шутка судьбы, не вовремя, как недовольный кашель в театре. Потом — как снежный ком, который катили не мои руки. А потом уже и ком исчез — осталась лавина.
У меня был дом. Настоящий, с окнами, за которыми тишина, летом — запах малины, зимой — снег, на котором остаются чёткие следы. Простой, но мой. Дом родителей.
Всё, как в упрямой хронологии: отец ушёл внезапно. Мама — тихо, будто за ним. Я бегала по нотариусам и архивам, грызла формальности, и в один момент… больше некому было позвонить по привычке, просто — спросить, как дела. Оставался дом. Ступени, по которым меня носили на руках. Комната, где мама хранила пледы с запахом хвои. Я взяла наследство, как человек, который вцепился в край стола, чтобы не упасть.
Где-то через полгода меня начала съедать мысль: может, надо переехать? Жить в найме на окраине, проваливаясь в стену уныния каждую ночь, — не казалось правильным финалом родительской истории. Дом был ближе к моей работе, и тишина обещала, что я снова стану собой.
Я сказала об этом Диме.
— Ты уверена? — в голосе не было страха, но было что-то вроде «ну, давай попробуем».
Мы встречались почти год. Он работал инженером в сером здании на углу Пролетарской, жил в душном блоке общаги, вечно ругался на булькающие трубы.
— Отдельный дом? — приподнял в бровь, словно это из лексикона прочей жизни. — Сад? Дрова? Битва с комарами?
— Ага. И ещё яблоки. И чай на веранде.
— Ладно, я в деле, — сказал он.
Свадьба была скромной. На снимках — улыбающийся Дима, я в кремовом пальто, и женщина с ярко накрашенными губами рядом — его мама, Валентина Андреевна. Она крепко меня держала за локоть, будто невестка может улететь в космос в любую секунду.
— Ну что, теперь у тебя хозяйство, — сказала она, подмигнув. — Будешь теперь варенье варить, галушки лепить — всё как положено молодой жене.
Я улыбнулась. Она шутила. Тогда — точно шутила.
Переехали в конце августа. Я взяла отпуск, мыла окна, оттирала пыль, стелила свежее бельё на кровать, которая наконец принадлежала не только мне, но и малой, тихой части моей памяти о родителях. Дима поначалу радовался всему. Вечерами ходил осматривать крышу, будто проверял границы своего нового королевства.
— Утеплить бы чердак. Слесарку какую-нибудь приладить. И беседку можно вот там, у ореха…
Я кивала. В вере в лучшее были свои терапевтические свойства.
На третьей неделе всё изменилось. Дима пришёл с работы, нутро тревожное, но молчал до ужина. Потом — осторожно:
— Мать звонила.
— Угу. Что-то случилось?
— Ну... там ремонт подошёл. Крышу, говорит, разобрали. Пыль, шум. Негде ночевать.
Я подняла глаза:
— Надолго?
— Да пару недель. Максимум. Ты же не против? Мы же семья.
Тогда мне показалось: ну ладно. Крыша — ерунда, мать — одна. Пару недель, и всё.
Но вселенная же любит насмешку.
Она приехала с тремя сумками. В огромной клетчатой сумке — кастрюля с маринованными грибами. В другой — кальсоны Димы, ноутбук на случай «если фильмы захочется», специи, шторка для ванны и несколько пакетов с семенами чего-то неведомого.
— Оль, пойду наверх гляну. Там свет хороший, — сказала она, входя в дом, как путешественница, нашедшая свой континент.
Я сглотнула. Наверху — моя планируемая спальня. Но промолчала. Дима уже таскал её сумки по ступенькам.
Она выбрала себе комнату с видом на дикий люпин. Расставила свои банки с вареньем на подоконнике. Повесила плед на кресло. За два дня комната превратилась в филиал бабушкиной дачи с кружевными салфетками и картиной с оленями.
Первые дни даже было уютно. Она варила супы. Полола сорняки, хотя никто не просил. Приносила свежие яблоки к обеду. А потом…
…Потом я нашла во дворе курятник. Кривой, с гвоздями, торчащими наружу, но курятник. И внутри уже сидели куры.
— Они же снесли у меня десяток сегодня! — гордо сказала Валентина Андреевна. — Теперь на завтрак всегда будут яйца. А если разойдусь, молоко свежее купить — сметану будем делать.
Я медленно вдохнула. Выдохнула.
— А можно было… ну, как-то обсудить?
— С какой радости? — откровенно удивилась она. — Я ж не чужая.
Я замолчала. Проблема не в курах. А в том, КТО здесь начал решать.
Дальше — как в плохом сне. Козы. Сосед дядя Лёша привёз — «Валя попросила, для молока». Во дворе — клетка с кроликами. Валентина Андреевна ходила по дому в резиновых сапогах и вечно что-то сооружала. Плотно. Упруго. Не спрашивая.
Дима сначала говорил: «Ну, мать так хочет помочь». Потом просто молчал. Он словно медленно исчезал из дома, оставляя за собой только запах мазута с завода и фразу: «Ты опять недовольна?»
Мой дом больше не выглядел моим. Он начал пахнуть не моим мылом и не моими решениями.
— Дима, — сказала я однажды, когда он вернулся поздно, усталый, едва вытащивший себя из машины. — Нам нужно поговорить.
— Давай завтра. Голова трещит.
— Нет. Сейчас.
Он повесил куртку, сел на край стола.
— Что?
— Это невыносимо. Твоя мама живёт здесь уже больше года. Курятник, козы, гости, которых я первый раз вижу…
— Ну и что? Дом большой. У нас же семья.
— Дима. — Я сделала паузу, кажущуюся вечностью. — Это мой дом.
Он вздрогнул.
— Да ну началось. Опять эта песня. Наш дом. Мы семья. Я что, не имею права голосовать?
— Ты имеешь право. Но не больше, чем я. И уж точно не она.
— Она этот дом спасает! Тут, если б не её руки, всё бы по швам пошло!
Я вспыхнула.
— Не надо драм. Дом мой. И я решу, КТО в нём живёт.
— У тебя сердце камень, — сказал он тихо. — Маму на улицу хочешь выгнать?
И вот эта фраза застряла, как ржавый крюк. Маму. На улицу. Как будто я — пёс цепной, который всех грызёт.
Месяц я ходила, сверяясь с дыханием. Потом ещё месяц — молчала. Пока однажды Валентина Андреевна не принесла из сарая рулон плёнки и не сказала, с бодростью сельского прораба:
— Завтра теплицу ставят.
— Где?
— Да вот, за домом. Я тут с соседями договорилась, будут рассаду покупать.
— Теплицу? — голос сорвался на нелепый смешок. — То есть вы уже строите бизнес на моём участке?
— Это не твой участок! — вдруг выпалила она, сжав губы. — Это общий дом. Наш. Дима с тобой живёт? Живёт. И я живу. Все мы тут живём.
Я посмотрела ей в глаза. Там был лёд. И блеск победы.
— Вы обещали на две недели. Прошло два года.
Она прищурилась.
— Я ничего не обещала. Это вы сами придумали.
Слова как выстрел. А у меня внутри всё рухнуло.
Я развернулась. Поднялась наверх. Взяла документы, чёткие, сухие строки: «Собственность Ольги Николаевны…» Внизу печать, подпись нотариуса.
Спустилась. Положила ей перед носом.
— Читайте.
Она даже не глянула.
— Да ты с ума сошла, — прошипела. — Документы, бумаги… Да без меня тут всё бы рухнуло. Где бы ты была без меня?
— В тишине. И в своём доме.
Она заорала. Дима слетел, как на пожар, и смотрел на меня, будто я втаптываю в землю его детство.
— Ты что творишь? — спросил он, в голосе слабость, словно резинка растянулась до предела.
Я стояла прямо.
— Валентина Андреевна, вам нужно уехать. Сегодня. До вечера.
Сначала они смеялись. Потом кричали. Потом грозили. Дима говорил: «Ты на голову больная». Мама: «Да тут всё моё. Я здесь — хозяйка».
Потом я позвонила участковому.
— Да, я собственник. Да, проживают без регистрации. Да, отказываются съехать.
Он приехал. Посмотрел. Проверил. Кивнул.
— До конца дня.
Тут у свекрови глаза стали, как у раненой волчицы. Началась возня — чемоданы, крики, уговоры. Дима смотрел на меня, как на чужую.
— Я не ожидал такой подлости, — сказал он на прощание.
— Я тоже, Дима, — ответила я.
Когда дверь захлопнулась, а их старенький универсал сдвинулся с места, я впервые за два года услышала, как пол скрипит.
Пол. Дом. Тишина. Мои.
Я сменила замки. Убрала табличку «Добро пожаловать, семья Лебедевых» (её прибила свекровь год назад). Поставила новую. Сухую. Но мою.
«Частная собственность. Без разрешения — нельзя».
Через неделю я раздала кур и коз. Люди охотно забирали — «хозяйственные же». Я позвонила на пункт приёма — забрали клетки. В тени яблони снова пахло воздухом, не перегноем.
Дима звонил. Говорил, что мама снимает комнату в посёлке. Что он злится, но не может её оставить. Что «мы могли бы всё иначе».
— Может, — сказала я. — Но мы не сумели.
Мы встретились в ЗАГСе. Подписали развод. Без ссор.
Он вздохнул, уходя, как человек, понимающий, что потерял не только жену, но и дом, про который сам себе придумал, что на него имеет право.
Теперь я живу одна. Летом крашу перила. Осенью варю варенье. Пью чай на веранде, в тишине, и не боюсь этого звука. Соседка однажды спросила:
— Продаёшь?
— Нет. Никогда.
Мне говорят — время лечит. Чушь. Лечит дом. Если он наконец снова твой.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!