Марина выдернула простыню так резко, что подушка полетела на пол. Под матрасом торчал уголок конверта. Она потянула за него — бумага была помятой, словно кто-то много раз доставал и прятал обратно.
— Твою ж... — выругалась она, увидев детский почерк на конверте.
Адресовано свекрови. Для Антона. Штемпель трёхнедельной давности.
В животе всё сжалось. Вот оно. То самое "что-то", которое она чувствовала последний месяц. Антон врал про охоту, про помощь отцу, про совещания. А она, дура, верила.
Письмо вскрыла, не раздумывая. Плевать на чужую переписку — он первый начал с секретами.
"Здравствуйте! Меня зовут Катя..."
Марина дочитала до конца и села прямо на пол. В голове звенело. Восьмилетняя девочка. Мать погибла. Отчество — Антоновна.
Она набрала Ольгу:
— Приезжай. Срочно. И Димку прихвати.
— Мариш, ты чего? Воскресенье же...
— Приезжайте, блин!
Полчаса она сидела на кухне, тупо глядя на детскую фотографию. Девчонка была копией Антона — те же глаза, тот же упрямый подбородок. Даже уши оттопырены так же.
Дима вошёл первым, за ним Ольга в пижаме, накинув сверху пальто.
— Читайте.
Пока они читали, Марина курила в форточку. Бросила три года назад, но сейчас трясущиеся пальцы сами потянулись к старой пачке из заначки.
— Димка, не ври мне. Ты знал?
— Про девочку? Нет! Клянусь, нет. Но...
— Что "но"?
— Девять лет назад они с какой-то Натальей на сплаве... ну, того. Пару ночей у костра. Потом она уехала. Всё.
— Пару ночей у костра, — повторила Марина. — Романтика, мать вашу.
Ольга перечитывала письмо:
— Погоди. Наталья... Наталья! Марин, я же её видела! В Сочи, четыре года назад. С девочкой. Она Димку узнала, про вашего спрашивала...
— И ты молчала?!
— Да откуда я знала! Думала, просто по универу помнит!
Марина встала, прошлась по кухне. В голове крутилась одна мысль: пока они тут выясняют, кто что знал, восьмилетняя девчонка сидит у пьющей тётки и ждёт, что её заберут в детдом.
— Поеду за ней.
— Куда поедешь? — Дима опешил. — Марин, ты в себе?
— В себе. Первый раз за три недели в себе. Пока мой муж, козёл трусливый, прячет письма под матрасом, ребёнок страдает.
— Это не твой ребёнок!
Марина резко повернулась к нему:
— Девять лет, Дим. Девять грёбаных лет я пытаюсь забеременеть. Знаешь, сколько денег ушло на врачей? Сколько слёз пролито? А тут — готовый ребёнок. Умный, судя по письму. Нуждающийся в семье. И что, мне теперь играть в оскорблённую жену?
— Но Антон...
— Антон три недели не может решиться на разговор! Знаешь, что я думаю? Он боится не моей реакции. Он боится ответственности. Боится везти чужого — теперь уже не совсем чужого — ребёнка в дом.
Она пошла собираться. Кинула в сумку документы, деньги, зарядку для телефона. Остановилась — что берут для восьмилетних девочек? Чёрт его знает. На месте разберёмся.
Ольга стояла в дверях:
— Марин, ты точно уверена? Это же... это навсегда.
— А усыновление разве не навсегда? Мы же хотели брать ребёнка из детдома, обсуждали. Вот и возьмём. Только не из детдома, а до него.
— Она может не принять тебя. Она ждёт отца.
— Посмотрим.
Телефон разрывался — Антон. Двадцать пропущенных. Она сбросила и написала короткое сообщение: "Еду в Тверь за твоей дочерью".
Ответ пришёл мгновенно: "Стой! Я сам!"
"Три недели собирался. Я уже в поезде".
Это было враньё — она только выходила из дома. Но пусть думает, что поздно метаться.
В поезде Марина перечитывала письмо. "У меня есть грамота за победу в олимпиаде по математике". Умница девочка. "Умею сама готовить суп и гречку". У восьмилетнего ребёнка не должно быть такого умения. Должна мама готовить. Или папа. Или хотя бы трезвая тётя.
Телефон вибрировал не переставая. Антон слал сообщения одно за другим:
"Прости"
"Я идиот"
"Я боялся"
"Не знал как сказать"
"Подожди меня"
"Я еду следом"
Марина выключила звук. Пусть едет. Или пусть сидит дома и боится дальше. Её это больше не касается.
Тверь встретила грязным снегом и промозглым ветром. Таксист привёз по адресу — район был не из приятных. Пятиэтажки-хрущёвки, обшарпанные подъезды, помойки во дворах.
Дверь открыла женщина с опухшим лицом:
— Чего надо?
— Мне нужна Катя. Я... я жена её отца.
Женщина прищурилась:
— Так забирать приехала? Слава богу! Замучилась я с ней. Кать! Катька! Иди сюда!
Из комнаты вышла девочка. Худенькая, бледная, в растянутом свитере. Глаза — один в один Антоновы.
— Катя, — Марина присела на корточки, чтобы быть на уровне её глаз. — Я Марина. Жена твоего папы. Он... он получил твоё письмо. Просто сам приехать не смог, работа срочная. Поедешь со мной?
Девочка молчала, разглядывая её. Потом спросила:
— А он... он правда мой папа?
— Да, Катюш. Правда.
— А вы... вы не против? Что я есть?
У Марины перехватило горло:
— Не против. Совсем не против. Мы... мы очень хотели ребёнка. Долго хотели.
— Тогда поеду, — девочка повернулась к тётке. — Тётя Люба, можно я свои вещи заберу?
— Да забирай, что там есть-то.
Вещей оказался один рюкзачок. Пара футболок, джинсы, нижнее бельё, учебники. И грамота за олимпиаду по математике, аккуратно вложенная в файл.
Уже в такси Катя спросила:
— А папа... он добрый?
— Добрый. Просто иногда боится.
— Чего боится?
— Разного. Например, боялся, что я расстроюсь, узнав о тебе.
— А вы расстроились?
Марина задумалась. Расстроилась ли она? Разозлилась — да. Обиделась на враньё — да. Но расстроилась?
— Нет. Я обрадовалась.
— Правда?
— Правда. Знаешь, мы давно хотим дочку. А тут — ты.
В поезде Катя заснула, прислонившись к её плечу. Марина смотрела на её растрёпанные волосы и думала: надо купить нормальную одежду, записать к врачу, к стоматологу наверняка надо, в школу устроить...
Телефон показывал сорок семь пропущенных от Антона. Она включила звук и сразу же — звонок.
— Где вы? Я на вокзале!
— В поезде. Приедем через два часа.
— Марин... Прости меня. Я...
— Потом поговорим. Катя спит.
— Она... она с тобой? Она едет?
— Да.
— Господи... Марин, я...
— Антон, заткнись. Купи нормальной еды домой. И вещи детские. На восемь лет. Размер не знаю, на глаз бери.
— Хорошо. Всё будет. Марин?
— Что?
— Спасибо.
Она отключилась. Катя пошевелилась, но не проснулась. Во сне она выглядела совсем маленькой. Марина поправила ей волосы и подумала: а ведь год назад та травница говорила что-то... Что-то про то, что найдётся потерянное. Или приобретётся неожиданное? Неважно. Важно, что эта девочка больше не будет жить у пьющей тётки. Не попадёт в детдом. У неё будет семья. Пусть не идеальная — с трусливым папой и злой на него мамой. Но семья.
Антон встречал их с огромным букетом и пакетами из детского магазина. Увидев Катю, застыл:
— Господи, она же... Точно я в детстве.
— Здравствуйте, — Катя пряталась за Марину. — Вы мой папа?
— Да. Да, Катюша. Твой папа. Прости, что не сразу приехал.
— Ничего. Марина сказала, вы работали.
Дома Катя ходила по квартире, трогая вещи, словно боясь, что всё исчезнет.
— Это правда моя комната?
— Твоя. Завтра купим, что захочешь — обои другие, мебель...
— Не надо ничего. И так хорошо.
Ночью Марина не спала. Антон ворочался рядом.
— Мы поговорим?
— Завтра. Всё завтра.
— Ты меня простишь?
— Не знаю. Может. Когда-нибудь.
— Я не знал о ней. Клянусь, не знал.
— Знаю. Но письмо ты прятал три недели.
— Я боялся...
— Вот и живи теперь с этим страхом. И знай — если бы не я, твоя дочь попала бы в детдом из-за твоей трусости.
Утром Катя встала раньше всех и приготовила яичницу. Сидела за столом, ждала, пока они проснутся.
— Я подумала, вы, наверное, завтракаете... Я умею только яичницу и кашу.
Марина обняла её:
— Спасибо, солнышко. Но готовить буду я, ладно? Ты ещё маленькая для плиты.
— Я не маленькая. Мне восемь.
— Для нас маленькая. И это хорошо. Дети должны быть детьми.
Жизнь началась заново. Странная, непривычная, местами напряжённая. Но началась.
Если история затронула вас, поддержите канал лайком и подпиской — так больше людей смогут прочитать эти истории о непростых жизненных выборах.
Смогли бы вы, как Марина, поехать за ребёнком мужа от другой женщины, о котором он сам не знал? Или считаете, что это решение должен был принимать только отец?
Напишите в комментариях, как бы поступили вы — очень интересно узнать разные точки зрения на эту ситуацию.