Предыдущая часть:
Она сидела в крошечной каморке. Которая напоминала гроб. Куда она сама себя заточила. Отрезая от мира. Раньше здесь работала другая пожилая женщина — веселая и общительная. И возле диспетчерской частенько толпился народ. Каждому хотелось поболтать с ней. Теперь же любой, наткнувшись на потухший взгляд Марины, спешил скорее уйти прочь. После работы она шла домой. В пустую и мертвую квартиру. Которая тоже неуклонно превращалась в склеп. А потом Марина как-то нечаянно поняла, что есть там уголок. В котором еще сохранилась жизнь. Вот это — Сашенькина комната. В ней словно остался дух ушедшего навсегда молодого хозяина. Все здесь было так, как оставил Саша: книги, конспекты, карандаши, диски. Еще какие-то вещи, назначение и название которых мать так и не знала или забыла. Она старалась не прикасаться ни к чему. Лишь бы не спугнуть этот дух Саши. Раз в неделю осторожно смахивала пыль с горизонтальных поверхностей. Проходилась по паласу пылесосом — и все. А вечерами часами просиживала в этой комнате. Беседуя с сыном как с живым.
И как было ей не радоваться своему одиночеству? Ведь узнай кто об этом ее пристрастии, решили бы, что она сошла с ума. Заставили бы лечиться. Чего доброго, решили бы разобрать все в Сашиной комнате. Об этом даже думать было страшно.
— Нет, там все останется как есть, и сын останется там.
Она не сошла с ума. Просто он — единственный человек, с которым она может разговаривать. Да, он не может отвечать. Но Марина уверена, что он слышит ее и присутствует где-то рядом. Даже на кладбище, куда она тоже ездила почти каждую неделю, она не чувствовала такого единения с сыном. Там он все-таки был мертвым. А здесь остался живым. Вероятно, именно он помогал ей выжить. Прийти в себя. Просто не одичать окончательно в своем горе. Вечерами, одиноко насидевшись в своей диспетчерской, она спешила домой. Чтобы поговорить с сыном. Рассказать ему обо всем, что происходило с ней днем. Пожаловаться, спросить совета. Да, она не получала ответа. Она не сошла с ума. Не слышала голосов, не видела призраков. Но все же ей было легче хотя бы от такого способа взаимодействия с миром. Других, казалось, не осталось совершенно.
Прошел год, потом второй. О том, какое несчастье постигло Марину, многие начали понемногу забывать. Их жизни не стояли на месте. А те, кто не знал ее раньше, и вовсе не знали, почему вечно так мрачна и нелюдима сидящая в диспетчерской женщина.
— Как увижу её, настроение сразу портится, — капризно сказала как-то молодая сотрудница. — Неужели хотя бы ради работы с людьми нельзя лицо попроще сделать?
— А она вроде не такая уж старая, — ответила ей подружка. — Но ты знаешь, говорят, у нее вроде кто-то умер.
— У всех кто-то умирает. Я сама бабушку потеряла, дядю — поплакала и дальше живу. Никому не порчу настроение своей кислой физиономией.
Марина услышала этот разговор. Может, он и велся для того, чтобы она была в курсе. Тяжело вздохнула. Ее по-прежнему не отпускала тоска. Если удавалось иногда на какую-то минуту забыть о сыне, то возвращение к мыслям о нем приносило еще большую боль. Она сама была бы рада отвлечься, забыться. В какой-то момент, собираясь на работу, вдруг решительно отложила черную блузу. После смерти сына она всегда ходила в черном. Вытащила из шкафа что-то прежнее — не цветное, не яркое, но и не черное. Надела. Оказалось, что одежда тоже может повлиять и на настроение, и на выражение лица. Но имеет ли она право забыть свой траур? Не оскорбит ли она этим память сына? Не покажет ли людям, что она готова к жизни? Ведь она не была готова. Однако с этого дня Марина несколько изменилась. Она решила, что не имеет права быть пугалом для людей. И портить им настроение.
— Я не старая еще, — подумала женщина. — А окружающие вполне возможно называют меня бабой-ягой или ведьмой. И вот этим своим видом я, возможно, как раз и оскорбляю память сына. Едва ли он был бы рад, если бы знал, во что превращается его мать. Он ведь так любил, когда я хорошо выгляжу.
Вечером, конечно, поговорила об этом с Сашей.
— Как думаешь, сынок, не стоит ли мне немножко подкрашиваться перед работой? — спросила вслух и вздрогнула.
Голосов не было. Но на подоконник вдруг на секунду села небольшая птичка. Несколько раз весело подпрыгнула и улетела.
— Ну да, пожалуй, надо, — решила женщина.
Потихоньку люди перестали шарахаться от диспетчерской. В которой сидела уже не мрачная старуха. От одного вида которой мороз шел по коже. А довольно молодая, не очень веселая, просто серьезная, немногословная женщина.
— Что поделаешь, такие тоже бывают. Но за собой следит, одевается нормально, на работу исправно ходит. Значит, все у нее хорошо.
О том, чтобы как-то всерьез изменить свою жизнь, Марина не задумывалась. Считая, что перемены не для нее. Как-то весенним днем она шла к выходу с кладбища. Посадив на родной могиле цветы. К ней обратился мужчина — не старый, лет пятьдесят. Женщина отметила, что не в первый раз видит его в этом печальном месте. Он заметил её раньше, как человека с похожей бедой. И решил подойти, чтобы поделиться поддержкой. Ведь сам часто бывал здесь и знал, как важно иногда просто поговорить с кем-то, кто понимает. Сочувственно, понимающе улыбнулся.
— Вот такая жизнь получилась, — вздохнув, сказал он. — Я вас частенько здесь вижу. Потому что сам часто бываю. Своих навещаю. Все здесь — родители, жена год назад умерла, здесь же лежит, рядом с дочкой. Схоронили и девочку нашу — младенцем еще. Вот такая жизнь, что поделаешь.
Вздохнула в ответ Марина. Рассказывать о том, кого она навещает, не хотелось. Не коснулся этого мужчина и он — казалось, понял. Заговорил о другом: о хорошей погоде, о предстоящем лете, о планах. Марина уже пожалела о том, что ответила на первую же фразу. Надо было просто кивнуть и уйти. Что ли не хотелось ей говорить. Потому что не было у нее никаких планов. А теперь вроде разговор завязался. И надо его или продолжать, или прекращать. И как прекратишь, если он продолжает что-то говорить? Вышли за ворота. И мужчина неожиданно пригласил ее посидеть в кафе — здесь, неподалеку, оно, кажется, специально для таких, как мы, и создано. Там и поминки иногда отмечают. И просто так можно посидеть. Тихое, спокойное место. Без веселой музыки, без всяких там плясок и прочего мелькания.
— Вы не против?
— Пожалуй, нет, — неожиданно для себя сказала Марина.
Ей очень хотелось пить. Воды собой забыла захватить. А на кладбище провозилась часа два. Было уже довольно жарко. Ни о каких кафе она, конечно, не думала. Собиралась зайти в первый попавшийся магазин. Купить там бутылочку воды. И к разговорам она была меньше всего расположена. Но раз согласилась, пришлось зайти. И через силу поддерживать разговор. Уже в кафе они познакомились. Мужчину-вдовца звали Андреем. Видно, что хороший, хоть и с нелегкой судьбой. В кафе поговорили о жизни, о своих бедах. Вышли через час. Андрей предложил было обменяться телефонами. Встретиться в следующий раз не на кладбище, а где-нибудь в другом месте.
— Простите, Андрей, я... я не смогу. У меня просто нет сил. Правда, я через силу хожу, через силу разговариваю, через силу поддерживаю себя в нормальном виде. Просто чтобы не пугать людей. Я не хочу вас обманывать. Могу сразу сказать: я не склонна ни к каким отношениям, дружбе. Я все прежние связи разорвала вовсе не для того, чтобы заводить новые.
— Это вы зря, — вздохнул, печально улыбнувшись, мужчина. — Беда у нас, конечно, серьезные. Но жить как-то надо, согласитесь. Хотя бы ради того, чтобы хранить память о наших ушедших родных. Мы ведь и так храним, каждый по-своему. Конечно, вы просто остались в прошлом, Марина.
Сказал Андрей, и на этом они распрощались. Без всяких обещаний и обменов телефонами. Марина была совсем не огорчена этим. Она даже вздохнула с облегчением. Не могла она сейчас реагировать ни на какого нового человека. Так же, как не могла реагировать и на старых. Да, она осталась в прошлом. Потому что у нее самой не осталось ничего, кроме этого самого прошлого. Не огорчилась она и после того, как через некоторое время опять столкнулась возле кладбища с Андреем. Который разговаривал с другой женщиной, тоже часто заходящей сюда.
И вот через пять лет ее одиночество, ставшее уже привычным. Марина осталась без работы. Ее не уволили, а сократили должность. Не нужен больше диспетчер на их предприятии. Без того нерентабельном. Сокращение коснулось многих. Но и Марину тоже. Она не инвалид, ни многодетная, не мать-одиночка. Так что попала под сокращение едва ли не первой. Таким образом, она лишилась небольшой, но стабильной зарплаты. Особых сбережений не было. А жить на что-то нужно было. Поговорить об этом, спросить совета было не у кого. Марина осталась совсем одна. По своей вине, конечно. Она никого и не винила. Да и кто что мог посоветовать в этой ситуации? Никогда у нее не было знакомых, способных куда-то пристроить. С кем-то договориться. Оказать какую-то более существенную помощь, кроме сочувствия. А вот в этом она нуждалась как раз меньше всего. Впрочем, поговорить о своих бедах Марине было с кем. С сыном, ее любимым, единственным собеседником, советчиком за последние несколько лет. Он не сможет ей ничего сказать. Зато она сможет выговориться и объяснить свои мысли на этот счет. Возможно, проговорив все вслух, она придет к какому-то окончательному решению.
Вечером она вошла в комнату сына. Села на свое уже привычное место — на стул, поставленный возле его кровати. Вздохнула и начала:
— Димочка, моя жизнь совсем потеряла смысл. Я уволилась с работы — то есть меня уволили, сокращение штатов. Не нужна я штатной единицей оказалась. И на работе, и вообще в этом мире. Да, сегодня я получила уже и трудовую, и расчет. И завтра мне никуда с утра не надо. Это страшно, сынок. Вроде на работе особо не нужна, а без нее — куда? Чем я буду за квартиру платить? На что вообще жить? Да и надо ли мне жить? Хоть бы ты меня к себе забрал. Там-то место для меня найдётся, наверное.
После этого она и решила прибрать комнату сына. Разобрать его вещи — впервые, может быть, в последний раз. Тогда и нашла ту самую открытку: «Я люблю тебя, мамочка». Она опять опустилась на стул. Прижимая к груди открытку. И слезы текли из глаз — впервые за долгое время.
— Я тоже тебя люблю, сынок мой. Единственный человек, который любил меня. Единственный, кто не оставит никогда, даже теперь. Что же ты молчишь, мой милый? Дай хоть какой-нибудь знак.
Она посмотрела в окно. Думая, не появится ли опять какая-нибудь птичка. Никаких знаков сын ей не подал. Видимо, для того, чтобы поговорить с ним, придется отправиться туда, где он находится сейчас. Хотя этого никто не знает. Возможно ли там встреча и есть ли там вообще что-нибудь. Но здесь уж точно ничего нет, кроме горя, тоски и лишений. Она так ждала хоть какого-то знака от сына, чтобы понять, как жить дальше. И это ожидание сделало сон более реальным и ожидаемым.
— Теперь я это точно знаю, — подумала Марина. И вышла из комнаты, все так же прижимая к груди открытку.
Она вышла на кухню. Включила чайник. Поставила разогреваться какую-то еду. Машинально поела. Вымыла посуду. То, что она совершенно не отдавала себе отчета в том, что делает, убедило ее в бесполезности существования. Нельзя сказать, что она уже приняла роковое решение. Марина не в состоянии была сейчас принимать никаких решений. Она почувствовала себя очень усталой. Очень вымотанной. Потому поспешила лечь в кровать. И моментально уснула.
И во сне состоялся разговор с сыном — впервые, наверное, такой ясный, полный смысла. Самого Сашу она толком не видела — образ был размыт. Но голос был узнаваемым. И он разговаривал с матерью как старший, умудренный опытом человек. Может, так оно и было.
— Ты не одна, мама. Чувствуешь, что я рядом? Конечно. Жаль, ты не видишь, как мне тяжело, что ты меня не отпускаешь. Отпустить — не забыть, а жить дальше, без плохих мыслей. Моя жизнь кончилась, твоя — нет.
— А ты продолжаешь жить все тем же днем, который давно ушел. Но я не могу иначе, Саша. Для меня все закончилось, закончилось тогда и окончательно кончилось сегодня. Я же говорю тебе: мне незачем больше жить, — пыталась убедить она сына.
— И если ты уйдешь сейчас, то ни мне, ни тебе никогда не обрести покоя, мамочка. И мы никогда не увидимся. Ты не представляешь, насколько ты навредишь моей душе, если решишься на то, что обдумываешь. А если ты начнешь жить и будешь счастлива, то я буду счастлив. Я не могу тебе объяснить, как это, но поверь мне. Я уже много знаю. Тебе всего-то и надо — молиться за меня и позволить себе быть счастливой.
— Ну как я буду счастливой без тебя, Саша?
— Я же всегда с тобой. Ты же знаешь это. Живи ради меня. Будь счастливой ради меня, а я помогу тебе. Я вижу, что у тебя не получается, и я тебе помогу. Ты обязательно будешь счастливой, мамочка. Та любовь, которую ты хотела отдать живому мне, может быть, моим детям, сейчас лежит мертвым грузом, ненужная никому. Ты хочешь похоронить ее вместе со мной и собой. Но таким образом ты уничтожишь эту любовь. Лучше отдать ее тому, кто нуждается в твоей любви. Я помогу найти тебе этого человека.
— Какого человека? Мне не нужен никто, кроме тебя! — воскликнула Марина и проснулась.
Лицо ее было мокрым от слез. Сон был настолько реален, что она не сомневалась: она разговаривала с сыном. И она прекрасно помнила этот разговор. Все равно женщина не могла понять, как же сын теперь поможет ей. И какого человека она может полюбить — если не так же, как Сашу, но просто полюбить. Не могла она этого даже представить. Она опять ходила по квартире. Ища приметы присутствия сына. Если они так разговаривали, может, он был здесь на самом деле?
— А может, я на самом деле схожу с ума? Это было бы не удивительно — пять лет такой жизни никого не оставили бы нормальным человеком.
Начиналось утро — серое, ненастное, холодное утро поздней осени. В окно Марина видела людей, спешащих на свои работы. Ей никуда не надо было ехать. Эти спешащие могли бы позавидовать тому, что она остается в теплом доме. А она завидовала тем, кому надо куда-то ехать. Решила не сидеть дома. Съездить на кладбище — там поговорить с сыном еще раз. Когда вышла, то заметила, что идет мелкий холодный дождик. А она как всегда забыла дома зонт. Но возвращаться не хотелось. И в надежде на то, что дождь скоро кончится, Марина натянула на голову шарф. Подойдя к могиле, она вздохнула. Положила руку на холодный, мокрый металл ограды. Найдет ли Саша что сказать ей сегодня? Она ничего не слышала. Но внезапно показалось, что на ее руку легла рука сына. Это не напугало, а вызвало легкую улыбку.
— Я отпускаю тебя, Саша. Я очень хочу, чтобы тебе было хорошо там, где ты сейчас. Ради тебя я готова на все.
Дождь усиливался. Небо становилось все темнее — казалось, что наступает ночь. Хотя еще и полудня не было. А на душе у Марины было светло. Она выполнила просьбу сына. И больше не будет цепляться за него. Будет жить своей жизнью. По крайней мере, будет учиться делать это. Ведь она так давно не жила в реальном времени. Посмотрела на фотографию сына на памятнике. Ответила улыбкой на его улыбку.
— Ты ведь всегда будешь со мной, ты обещал. Тихо сказала, и ты поможешь мне, правда, Саша? Я пошла домой, пошла жить, милый мой. Спасибо тебе, что указал верную дорогу.
Продолжение :