Предыдущая часть:
То, чего Ирина боялась больше всего — реакции соседей, знакомых, — прошло в общем без особых осложнений. Она не стала выдумывать, что мальчик сын дальних родственников, прямо сказала: "Антоха из командировки своей привёз. Да, случилось вот такое, теперь есть ребёнок. Нам его девать некуда, в приют сдавать при живом отце не хотим, будет жить у нас".
— Вот из-за таких, как ты, женщин и не уважают. Я всё понимаю, но за чужим ребёнком ходить — это уж слишком.
"А если бы этого ребёнка мы в детский дом сдали, сильно бы ты меня уважать стала?" — ответила Ирина. Некоторые открыто уважали поступок Иры, и эта поддержка всё же радовала. Новость о ребёнке быстро разошлась по соседям через те же сплетни, которые раньше касались вахт, и теперь все обсуждали не столько измену, сколько её решение оставить мальчика.
Миша так и не подходил к ней, никак не обращался. Иногда Ирина ловила на себе его не по годам тяжёлый взгляд и даже пугалась от этого. Однажды, когда она, проходя мимо, всё же решилась погладить Мишу по головке, он испуганно отшатнулся и чуть ли не зашипел, как рассерженный котёнок.
— Чего ты? — спросила она, но и сама брезгливо вытерла руку об халат.
О произошедшем ни она, ни он не говорили, избегая этой темы в разговорах. Зная эту её манеру, тоже молчал. Это молчание всех троих, кто считался семьёй, тяжело висело над ними, но как от него избавиться, они не знали. Потом Антон занялся различными мужскими делами, которых в доме было предостаточно, начали переговариваться по бытовым вопросам, но касалось это только Миши. Ирина даже по имени его, кажется, ни разу не назвала. Он тоже к ней не обращался. Впрочем, и Антон не проявлял особого внимания к сыну, ограничился тем, что накупил ему игрушек, надеясь отвлечь этим мальчика. Между собой взрослые о нём тоже не разговаривали. Однажды только Антон сказал жене:
— Ты бы его хоть погладила, что ли. Что он один сидит? Ещё и правда говорить разучится.
— О чём мне с ним говорить? С чего вдруг ему ласкаться? Он сам ни с кем не хочет болтать. А я, знаешь, не из тех, кто навязывается. Да и с детьми я не умею.
Порой Ирине самой становилось не по себе от этой ситуации. Неуклонно подходили к концу три месяца отдыха Антона дома. Скоро он должен будет уехать на вахту, и, как она понимала, ребёнка забирать он не собирался. То есть она должна будет остаться с мальчиком, с которым так и не научилась даже нормально разговаривать.
— Антон, тебе же уезжать скоро. Мишу с собой заберёшь?
— Куда с собой? — удивился муж. — О чём ты, Ирочка? Там, где я работаю, детям не место. Я там в вагончике живу, а на работе по двенадцать, а когда и по шестнадцать часов. С кем мне ребёнка оставлять?
— А здесь с кем ты его оставишь? Неужели ты не понимаешь, что мне это очень сложно и вообще ни к чему? Я не готова к тому, чтобы жить с ребёнком! — воскликнула Ира.
— Представь, какие у тебя с ним заботы: покормила, одела, спать уложила — да и всё. Я в садик сходил, договорился, он теперь туда ходить будет. Утром отвела, вечером забрала — как все мамаши. А дома пускай возится со своими игрушками. Сама видишь, он тихий и самостоятельный ребёнок, ничего не требует.
— Мамаши своих детей отводят и своих забирают. А я не мамаша! Ты сам говорил, что рано нам детей заводить. Вот и мне тоже рано. Своих никогда не было, как я с чужим должна возиться?
— Ладно, а что ты предлагаешь? Раз с собой я его взять не могу. Если не хочешь с ним возиться, надо было сразу сказать, когда я приехал. Я бы подумал, что делать, оформил бы его в детский дом. А теперь что, по приютам бегать? Уже поздно, не успею. Так что, раз положение безвыходное, сама иди в детский дом или в органы, и пристраивай. Разберусь.
— Да как ты не понимаешь? — Ира уже чуть не плакала. — Я не могла сказать этого три месяца назад, боялась, что ты уйдёшь и не вернёшься. Потому что люблю тебя. Ты думаешь, всё так просто: отвела, привела, уложила, накормила. Чужой для меня этот ребёнок, пойми наконец.
— Ирочка, Ирочка. — Обнял её муж. — Я тоже очень люблю тебя. Я не хотел уходить от тебя и был так благодарен тебе за то, что ты не выгнала меня с ребёнком. А теперь что получается? Я же думал, что ты хоть немного привыкнешь. Любить его тебя никто не заставляет, пожалуйста, не люби. Но позаботиться о нём хоть немного ты можешь. Хорошо, я вернусь через три месяца, и тогда подумаем, что делать дальше.
"Опять подумаем, что делать дальше. Интересно, сколько он собирается думать — всю жизнь, что ли?" Тут Ира заметила, что Миша выглянул из комнаты и смотрит на них большими светлыми глазами. Он явно всё слышал. Антон тоже заметил мальчика, весело обратился к нему:
— Ну что, Мишка, отпустишь папку на работу?
И Ирина ощутила, как ему неловко разговаривать с мальчиком — он и сам-то не привык к нему. Но Антон продолжал наставлять:
— Останешься с тётей Ирой. Она же добрая, она тебя не обижает, кормит вкусным. Будешь её слушаться, да?
— Как всегда, — односложно ответил мальчик и ушёл.
— Ну вот, видишь, с ним проблем не будет, — сказал Антон.
Антон уехал. Миша через пару дней пошёл в детский сад. В первый раз отведя мальчика и вернувшись домой, она чуть не расплакалась от облегчения — наконец почувствовала себя хозяйкой и себе, и всему, что её окружало. Нет, Миша, конечно, не особо мешал ей, когда был в доме, занимаясь своими делами. Но ведь он был рядом — одного этого было достаточно, чтобы она не могла вести себя так, как привыкла. Каждую минуту приходилось помнить, что в доме теперь чужой человек, пусть и маленький. Пусть по утверждению Антона ничего не понимающий, но Ире казалось, что Миша вполне взрослый и понимает гораздо больше, чем можно предположить. Раньше, живя без Антона в одиночестве, она вела себя дома совершенно вольно: могла пробежаться по дому в нижнем белье, делая домашние дела, порой распевала во весь голос, напрочь забыв о полном отсутствии у себя голоса и слуха, могла попытаться сделать несколько упражнений модной гимнастики, потанцевать, когда по радио передавали подходящую музыку. Миша стеснял её — не могла она при ребёнке быть такой, какая есть. Всегда приходилось помнить о его присутствии.
Пока Миша в садике, она на работе. Вечером она забирала Мишу из садика, всю дорогу до дома они шли молча. Миша раздевшись шёл к своим игрушкам, Ира — на кухню. Потом звала его ужинать, пить чай, говорила укладываться спать. Миша был самостоятельный: сам раздевался, аккуратно раскладывал одежду на стульчике, ложился в постель, отвернувшись к стене, и быстро засыпал. Утром просыпался, сразу шёл умываться, сам одевался. Порой Ире хотелось спросить у подруг, которые воспитывают детей примерно такого же возраста, как они общаются со своими малышами, но было неудобно — ведь и вправду поймут, что у них что-то не так дома, а знать это посторонним людям ни к чему. "Я даже не знаю, как с ним разговаривать. Хотя, не стыдно ли это? Уже больше трёх месяцев мы вместе, а я, взрослая женщина, не могу наладить отношения с маленьким ребёнком". Да, ей было стыдно порой. Но ведь других винить куда проще и приятнее. Как исправить положение, Ирина не знала.
Однажды она, как всегда, забрала Мишу из садика. Мальчик был в этот день более вялый и молчаливый, чем обычно, и воспитательница сказала, что он был сегодня весь день тихий и плохо ел. Ирина привычно списала это на усталость ребёнка, а также на то, что он всегда ест не очень хорошо и особой активностью не отличается. Пришли домой молча, мальчик разделся, остался в своей комнате, сидел там, как всегда, тихо. Когда Ирина позвала его к ужину, он вышел, но, поковырявшись в тарелке, отодвинул её, сказал, что не хочет есть, и опять ушёл в комнату, оставив дверь открытой. Проходя мимо, Ирина увидела, что Миша не играет, а лежит на своей кроватке. "Устал, задремал", — подумала она. Но, проходя в очередной раз, обратила внимание на то, что у Миши сильно покраснело лицо. Подошла, протянула руку, чтобы коснуться лба, и почувствовала жар даже на расстоянии.
— Ты спишь? — воскликнула она, не отдавая себе отчёта в том, что впервые назвала мальчика по имени. А потом взяла его за плечи и потрясла. — Проснись! Тебе плохо? Ты заболел?
Как будто это было не видно. Странно, что в детском саду, где люди всё же опытные в таких делах, на это не обратили внимания.
— Да, больно, — он показал на голову и на горло.
— И давно у тебя болит?
— Давно, вчера ещё, — ответил мальчик слабым, осипшим голосом. — И ещё меня рвало вчера.
Ирина метнулась к аптечке за градусником и жаропонижающим, но потом схватилась за телефон — надо было вызывать скорую, а не пытаться справиться самой. Ведь мальчик горел огнём, а это опасно для всего организма, особенно такого маленького. Скорая приехала через десять минут. Врач бегло осмотрел мальчика и сказал:
— Будем госпитализировать, у мальчика хрипы. Одевайте его, берите документы. Вы же поедете с нами?
Ирина торопливо закутала ребёнка, понесла в машину. Вообще-то она думала, что просто передаст малыша врачам, а сама пока останется дома. Но ни она поедет — видимо, так положено. И не могла она просто отправить Мишу, и не только из-за того, что стыдно было отказываться. Просто когда она взяла его на руки, мальчик так доверчиво прижался к ней, так обхватил за шею горячей ручонкой, что сердце её дрогнуло и, похоже, растаяло от этого жара. Она вдруг поняла, что нет, на руках ребёнка — своего ребёнка, больного, нуждающегося в лечении. Сколько в нём любви накопилось! Он заболел, видимо, от нелюбви, от того холода, который царил у нас в доме. Вдруг ясно поняла женщина. В этот момент Ирина вспомнила, как сама годами тосковала по детям, которых Антон не хотел, и осознала, что этот малыш заполнил пустоту, которую она давно чувствовала, просто раньше не признавала.
В приёмном отделении пришлось объяснять, кем она приходится этому малышу.
— Это сын моего мужа, вот все документы. Я сейчас оформляю усыновление, просто ещё не успела. Мальчик живёт со мной, муж сейчас в командировке.
В горячке она вдруг поняла, что нет, она говорит чистую правду. Она усыновит этого мальчика. Любовь ли к нему пришла за те минуты, что она везла его в больницу, или это просто была жалость, беспокойство, желание помочь, спасти? А может, это и есть та самая любовь, которую она не ощущала до этого? В больнице им пришлось провести неделю. Как настоящая мамочка, она не отходила от своего Миши ни на минуту: мерила ему температуру через каждый час, поднимала на ноги всех окружающих, стоило ей заметить, что состояние мальчика ухудшается.
— Да успокойтесь вы, воспаления нет, все процедуры мальчик получает, идёт на поправку, — успокаивали врачи.
Её беспокойство удивляло не только врачей и медсестёр, но и самого Мишу. Когда она нежно поддерживая его помогала усесться в кровати, кормила с ложки, гладила по головке, целовала, он сначала несказанно удивлялся этому, но молчал. А потом сказал:
— Ты теперь всегда будешь такая добрая или только пока я болею?
— Всегда, милый. Так что выздоравливай скорее. Вот увидишь, мы теперь совсем иначе заживём, по-новому. Знаешь почему? Потому что я люблю тебя и не знаю, что бы было со мной, если бы я тебя потеряла.
— Я очень рад, — сказал Миша и прижался к ней.
Из больницы они вышли совсем другими людьми, изменившимися в отношениях. Ира была рада переменам, наступившим в её душе. Похоже, этот самый пресловутый инстинкт всё-таки раскрылся, и она смогла стать настоящей матерью. Ирина оформила документы на усыновление ребёнка — с этим особых трудностей не было, ведь он был сыном её законного мужа, а значит, и её сыном. Ирина впервые в жизни почувствовала гордость от этого: шла по улицам, держа сына за руку и разговаривая с ним, уже не стесняясь чужих взглядов, а радуясь — пусть все видят, что у неё есть сын, она мама. Знакомые замечали, что она сильно изменилась в последнее время.
— Ты, Ирина, прямо вся светишься. Никак твой раньше времени приехать?
— Да нет, он как всегда, ещё почти два месяца ждать. Мишка выздоровел, вот радуюсь. Сами знаете, как тяжело, когда ребёнок болеет, а когда он здоров — то нам и без папы нашего хорошо, — отвечала она.
Продолжение :