Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 101
Лишь спустя некоторое время я вдруг поняла, что мы едем в обратную сторону.
– Рома, куда мы едем?
– Обратно в Москву.
– Зачем? Что ты собираешься делать?
– Алина, послушай. Только без истерики, хорошо? Тебе надо вернуться домой, к отцу.
У меня от этих слов дыхание перехватило.
– Это… шутка такая?
– Не пугайся. И я не шучу, а говорю вполне серьёзно. У Леднёва – адвокаты, связи, деньги. Это первое. К тому же он не стал бы давать тебе такую огромную сумму на расходы, если бы действительно не относился, как к родной дочери. Поверь, я знаю многих крупных бизнесменов. Они даже собственным жёнам столько не позволяют тратить, а тут – просто запредельно много. Это второе. Третье – сейчас, после гибели Северова, ситуация с тобой уляжется.
– Каким же это, интересно, образом?
– Посуди сама. Тебя обвинили в его похищении. Но потом стало известно, что Леонид погиб, и водитель грузовика подтвердит: мужчина просто выскочил на дорогу. Нас с тобой там никто не видел.
– Но как же твоя кровь? На ноже, на полу…
– Да, с этим есть небольшая проблема.
– Небольшая?!
– Именно. Невозможно отыскать того, кто там был. Что они увидят? Ну, следы на полу и земле. Ну, кто-то скажет, что видел чёрный внедорожник…
– Ага, и запомнил его номера. По ним тебя и найдут.
– Не смогут, – хмыкнул Орловский. – Эти номера, как и сама машина… Их не существует ни в одной базе данных. Помнишь, где раньше работал Огарков? Так это его тачка. Для разных… особых случаев, он это так называет.
Мне стало не по себе. Ощущение, будто я в каком-то приключенческо-шпионском романе. Не хватало еще услышать, что Огарков работает на иностранную разведку.
– Предположим, на нас никто не покажет. Решат: у Леонида случилась пьяная драка с собутыльниками, после которой он побежал, неудачно упал и так далее…
– Вот именно так и подумают, – заметил Орловский.
– … Но почему ты решил, что дело о похищении закроют?
– Потому что объекта больше нет. Как только выяснят, где обитал Северов, станет понятно: никто насильно в том доме его не держал. Ни верёвок, ни наручников…
– Или мы, его похитители, приехали, чтобы его проведать, он вырвался, а потом… погиб, – закончила я. – Но мы за это время успели вернуться и замести следы. Я про наручники и прочее.
Орловский стиснул руль так, что пальцы побелели.
– Чёрт… я об этом не подумал.
– Ты много о чём не подумал, Рома, – сказала я. – Например, о том, что своим поступком, забрав меня из дома отца и отправившись на поиски Северова, по сути, крепко подставил.
– Но я же не знал, что всё так получится!
– Потому я на тебя за это и не сержусь. Но факт остаётся фактом. Хотя… ты прав, наверное, мне нужно вернуться к отцу, в «золотую клетку». По крайней мере, он со своими связями прикроет. Скажет, что я никуда не выезжала, была всё время дома, под присмотром прислуги.
В салоне повисла тяжёлая тишина. За окном мелькали огни встречных машин, но я не видела их, а смотрела в одну точку на приборной панели. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая тревожный ритм. Я чувствовала, как дрожат руки, хотя старалась сжать их в кулаки. Возвращение к отцу – это не просто «Добро пожаловать обратно, дочка!» Это признание поражения, снова под его контроль, в мир, где каждый шаг расписан и продиктован отцовской волей.
– Он спросит, где я была, – продолжила, глядя на Романа. – Не скажет: «Отлично, что ты дома». Всю душу из меня вытрясет, а потом заставит всех поверить, что я была в его загородном доме, болела, например. А прислуга… они будут молчать. Они боятся его больше, чем закона.
Орловский кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Его лицо было напряжено.
– Это наш единственный шанс, Алина. И он сработает. Мы должны верить.
– Или я могу просто вернуться домой… хотя, наверное, нет. Примчится полиция, опять потащат на допросы… Господи, как же я от всего этого устала! – я отвернулась к окну. Пейзаж за стеклом проносился с бешеной скоростью, сливаясь в серую полосу. Верить? Я верила в Орловского, когда мы ехали от Москвы, полные решимости и надежды найти Северова. Теперь же мы возвращались, и теперь моя вера была похожа на тонкую нить, готовую порваться от любого резкого движения.
– А что будет потом? – спросила я, не поворачиваясь. – Когда всё «уляжется»? Сколько времени для этого понадобится? И мне что, так и торчать у отца?
Рома сбросил скорость, входя в поворот.
– Мы найдем способ. Но сейчас… сейчас ты должна быть в безопасности. Под его защитой.
Я почувствовала горечь. Под защитой человека, от которого бежала. Ирония судьбы.
– Хорошо, – тихо сказала. – Только пообещай мне одну вещь. Ты не будешь делать глупостей. Не станешь рисковать собой ради меня.
Орловский молчал долго. Наконец, его ладонь легла на мою. Прикосновение было твёрдым и успокаивающим.
– Я обещаю, что буду осторожен, – ответил он. – А ты обещай, что будешь сильной. И помни: это не конец. Это просто передышка.
Спустя, кажется, целую вечность, наш чёрный внедорожник свернул на знакомую подъездную аллею. Особняк Леднёва, массивный и величественный, с колоннами и подсвеченным фасадом, напоминал неприступную крепость. В свете фар он выглядел одновременно притягательно и отталкивающе. «Вот и привет тебе снова, клетка золотая», – чуть иронично и печально подумала я.
Орловский остановил машину в нескольких метрах от ворот, которые нам никто не спешил открывать. Мы молча смотрели на дом, и в этой тишине чувствовалось напряжение, сравнимое с тем, что бывает перед грозой.
– Ну, вот и всё, – тихо сказал Орловский, отпуская мою руку. – Удачи. И будь осторожна. Помни, что я сказал.
Я кивнула, не в силах выдавить ни слова. Сердце колотилось в груди, отдаваясь глухой болью в висках. Открыла дверь и вышла из машины. Холодный ноябрьский воздух тут же обнял меня, заставляя вздрогнуть. Обернулась. Орловский наклонился над рулем, его лицо было скрыто отражением хмурого неба на лобовом стекле. Он ждал.
Я сделала глубокий вдох и решительно направилась к двери. Каждый шаг отдавался эхом в ночной тишине. Протянула руку к тяжёлой ручке калитки, но дверь распахнулась сама: внутри стоял охранник. Пропустил меня и тут же закрыл дверь, вернувшись в будку, откуда наблюдал за нашим прибытием через камеры видеонаблюдения. Я услышала, как он пробурчал что-то в рацию: видимо, доложил начальству.
Это подтвердилось, едва я вошла в дом. На пороге меня встретил Владимир Кириллович собственной персоной. Высокий, подтянутый, в безупречном домашнем костюме, он, казалось, состарился на несколько лет всего за эти дни. Его обычно холодные, проницательные глаза сейчас были подёрнуты нервной дымкой. Лицо бледное, а тонкие губы сжаты в жесткую линию. Он был напряжён, как натянутая струна.
– Ну, здравствуй, беглянка, – его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Он даже не сделал шага навстречу.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
– Здравствуй, папа, – ответила как можно более ровным голосом, стараясь выглядеть уставшей, но не испуганной.
Он окинул меня ледяным взглядом с головы до ног, будто оценивая потенциальный или уже нанесённый ущерб. За его спиной в полумраке холла стоял молчаливый дворецкий, чьё лицо было непроницаемо. Прислуга, не иначе, получила строгий приказ: ни во что не вмешиваться.
– Проходи, Алина, – прозвучало это не как приглашение, а приказ. – Сразу в кабинет. Нам есть о чём поговорить.
Он повернулся и решительно зашагал по мраморному полу, даже не дождавшись, пока сниму пальто. Дворецкий молча подошёл, помог избавиться от верхней одежды, унёс ее в гардеробную. Я сама сняла ботинки, обула ноги в домашние тапочки, – мне их предоставили в первый же день, поскольку полы здесь, – паркет и мрамор, – не слишком тёплые. Затем поднялась в кабинет отца, – это мрачное царство чёрного дерева, тяжёлых штор и дорогих книг.
Когда вошла, отец, задумчиво стоящий у окна, резко развернулся ко мне.
– Садись, – указал он на кресло.
Я села, ощущая себя маленькой девочкой, которую собираются крепко отругать за разбитую хрустальную вазу.
– Итак, – начал он, стиснув руки в замок на груди. – Ты, кажется, забыла, что такое субординация, честь семьи и элементарное благоразумие? Где, чёрт тебя подери, ты была? И, главное, зачем?
Я вздрогнула от резкости его тона. Папа был в ярости, это было очевидно. Он нервно сжимал и разжимал кулаки, а его взгляд сверлил меня насквозь. «Он еще не знает о том, что я проникла сюда и сфотографировала документы», – мелькнула мысль.
– Я жду, Алина. Не заставляй меня злиться ещё сильнее, – прошипел он.
Я собралась с духом. Отступать было некуда. Пришло время рассказать всю правду, поскольку скрывать её всё равно никакого смысла нет. Рано или поздно отцу и так доложат. Лучше уж сама. В том числе про документы. Эх, пить так пить, сказал котёнок, когда несли его топить!
– Папа, послушай, – начала, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Понимаю, что ты очень злишься. Но я сбегала не просто так.
– А от кого же? От комфорта, который я тебе создал? От безопасности? – перебил он. – Или, может, от меня?
– От неизвестности и лжи, папа, – чуть повысила голос. – Я поехала искать Леонида. Мне стало очень интересно, что с ним случилось. Сама ведь его не похищала, но на меня повесили это обвинение. Я звонила тебе много раз, но телефон был отключен.
– Я уезжал по делам, – буркнул отец.
– Вот, у тебя дела. А мне что, надо было просто сидеть тут, как принцессе в замке? Я нашла человека, который помог мне выбраться, и мы поехали на поиски.
Отец нахмурился, его глаза сузились.
– Что за человек? – спросил он, и в его голосе прозвучало опасное предчувствие. – Хотя, кажется, догадываюсь.
– Да. Роман Орловский. Он позвонил мне. Сказал, что придёт и поможет с поисками. Он единственный, кто не побоялся это сделать. И вообще. Хватит уже на него рычать. Мы любим друг друга!
Я видела, как эта фраза ударила по нему. Отец задохнулся, его лицо стало мертвенно бледным, а затем на нём проступили красные пятна ярости.
– Что ты сказала?! Любите? После того, что ты о нём узнала?! – он снова был на грани срыва.
– Я люблю его! Поэтому, когда он сказал, что поможет, поехала с ним! Мы нашли Северова в Холминске. Приехали туда, чтобы поговорить и узнать, в чём весь смысл этого «похищения».
Глаза отца следили за каждым моим словом. Он не двигался.
– Мы вошли в грязный полузаброшенный домишко и увидели его. Он был... очень пьян, папа. И, кажется, напуган. Леонид не понял, кто мы, и решил, что это пришли его убивать. Потом сорвался, страшно испугался и побежал прочь, не разбирая дороги, – про размахивание ножом и ранение Орловского говорить не стала. Лишнее. – Мы не успели его догнать.
– Не успели?
– Именно. Северов выскочил прямо на шоссе. Там... там ехал лесовоз. Он не успел затормозить, – я прикрыла лицо рукой. – Леонид поскользнулся, упал под машину и погиб. Прямо на наших глазах!
Я посмотрела на отца. Его ярость полностью ушла, оставив после себя лишь холодную, расчётливую сосредоточенность. Он медленно обошел стол.
– Мы немедленно уехали. Роман сказал, что если полиция свяжет нас с этой смертью – обвинят обоих в похищении и убийстве! Он сказал, что только ты можешь нас спасти. Своими связями. Потому привёз меня обратно, чтобы ты помог.
Я тяжело дышала. Отец продолжал молчать.
– Он сказал, что ты убедишь всех, что я болела и была здесь, в доме, под присмотром прислуги. Сказал, что твоё слово – закон. Что это единственный шанс спасти нас от тюрьмы.
– Вот уж не знал, что ты такая… глупая, – прошептал он, и в этом слове не было злости, только безмерное, ледяное разочарование. – Ты впутала меня в чудовищное дело. Из-за своей тупости и своего… хахаля.
Он глубоко вдохнул.
– Хорошо, Алина. Я тебя прикрою. Заставлю всех поверить, что ты была здесь. Прислуга будет молчать. Но этого... Орловского... найду. И поговорю с ним очень серьёзно, – его глаза полыхнули холодной угрозой. – А ты. Ты сейчас же отправляешься в свою комнату. И не вздумай больше выходить без моего разрешения.
– Нет, папа. Мы не закончили этот разговор.
Он вскинул на меня удивлённый взгляд. Думал, что я, как послушная маленькая девочка, которую отчитали, пойду к себе и стану реветь в подушку. Может, потом и стану. Только не теперь.