Вторая половина дня тянулась мучительно долго. Катя сидела над отчётом, но цифры расплывались перед глазами, а мысли разбегались, как тараканы при включённом свете. Она поймала себя на том, что снова смотрит на Игоря через перегородку — он опять говорил по телефону, отвернувшись к окну, и лицо его было жёстким, незнакомым.
Кто звонит ему? Почему он не отвечает при всех? Катя тряхнула головой, прогоняя глупые мысли — на верные рабочие вопросы, которые нельзя обсуждать в открытую. Ничего особенного.
В шесть вечера Игорь зашёл к ней в отдел и сказал, что задержится: нужно доделать презентацию к завтрашнему совещанию.
— Поезжай без меня, — устало улыбнулся он. — Я часа через два освобожусь и приеду.
— Хорошо, — кивнула Катя, стараясь не показывать разочарования. Они всегда ездили домой вместе, это была их традиция, и нарушение привычного порядка выбивало Катю из колеи, словно кто-то вырвал кирпич из стены её идеально выстроенной жизни.
Она собрала вещи, выключила компьютер и спустилась в раздевалку на первом этаже. Достала сумку из шкафчика, накинула плащ и вдруг услышала за спиной шаркающие шаги. Обернулась — Валентина Петровна с ведром и шваброй оглядывалась по сторонам, словно боялась, что кто-то заметит.
— Катенька, — она быстро подошла; в её глазах была тревога, почти страх. — Милая моя, прости меня, старую дуру. Я долго думала, говорить тебе или нет, но не могу молчать.
Сердце Кати ёкнуло, и она почувствовала, как холодеют руки.
— Что случилось, Валентина Петровна?
Валентина Петровна огляделась ещё раз, достала из кармана фартука сложенный вчетверо листок бумаги и быстро, почти незаметно, сунула его в открытую сумку Кати.
— Это о вашем муже, — прошептала она, и голос её дрожал. — Прочтите дома. Одна. И прости старую, если что не так.
Она развернулась и быстро зашаркала прочь, оставив Катю стоять посреди раздевалки с колотящимся сердцем и ощущением, что пол уходит из-под ног. Катя посмотрела в сумку: листок лежал поверх кошелька, белый, сложенный, невинный на вид, но от него исходила какая-то опасность, словно это была не бумага, а змея, готовая ужалить.
Она вышла из офиса на автомобильную стоянку. Дождь усилился, барабанил по капоту машины, стекал по лобовому стеклу, превращая мир в размытое пятно. Катя села за руль, захлопнула дверь и несколько секунд просто сидела, слушая, как стучит дождь и бьётся её собственное сердце. Рука потянулась к сумке, к листку, но Катя остановилась.
Валентина Петровна сказала: «Прочтите дома. Одна». Но как же дождаться дома, когда любопытство жжёт изнутри, словно кислота? Что там написано? Что такого про Игоря могла узнать уборщица?
Катя вытащила листок, развернула его. Почерк был старческий, неровный, с помарками, и Катя прищурилась, вглядываясь в строчки.
Катя, твой муж Игорь — не тот, за кого себя выдаёт. У него есть дочь, шестнадцать лет, от первого брака. Он помогает ей деньгами, встречается тайком. Он брал кредит в июле, теперь платит. Я слышала его разговор три дня назад, когда мыла коридор после восьми вечера. Он говорил…
И тут зазвонил телефон и Катя вздрогнула так, что чуть не уронила листок.
На экране высветился Игорь. Она смотрела на телефон, потом на записку. Потом снова на телефон, и внутри всё сжалось в один холодный узел.
Дочь. Шестнадцать лет. От первого брака. У Игоря есть дочь, о которой она не знала. Как это вообще возможно? Восемь лет вместе, восемь лет он молчал. Восемь лет — врал.
Телефон продолжал звонить, и Катя машинально нажала на зелёную кнопку.
— Алло, — её голос звучал чужим.
— Катюш, ты уже выехала? — Игорь говорил весело, буднично, и в его голосе не было ни тени вины. — Я когда освобожусь, догоню тебя по дороге. Заедем за продуктами, приготовим ужин вместе, как ты любишь.
Катя смотрела на листок в руке, на корявые буквы, которые разрушали её мир, и слышала голос мужа — родной, привычный, лживый.
— Да, хорошо, жду, — сказала она. И ей показалось, что это говорит кто-то другой. — Или я сама доберусь, если не догонишь.
— Отлично, люблю тебя. — Игорь бросил трубку, а Катя продолжала сидеть — телефон в одной руке, записка в другой.
Дочь. От первого брака. Она перечитала всё снова, медленно, вдумываясь в каждое слово, и с каждым словом внутри что-то ломалось, крошилось, рассыпалось в прах.
Игорь никогда не говорил, что был женат. Ни разу не упоминал о детях. Когда они только начинали встречаться, Катя как-то спросила его, были ли у него серьёзные отношения, и он ответил: «были, но ничего важного». А потом она сама, по глупости, сказала, что не хочет связываться с мужчиной, у которого есть дети от предыдущих отношений — потому что это всегда багаж, проблемы, бывшие жёны.
Сказала мимоходом, не придавая значения, а он запомнил. Запомнил — и решил солгать.
Руки задрожали так сильно, что листок выпал и упал на колени. Катя подняла его, снова перечитала. Помогает деньгами. Встречается тайком. Значит, все эти задержки на работе, все субботы, когда он якобы уезжал к отцу, все странные расходы, которые она списывала на машину или на подарки себе — всё это было ложью.
Он не задерживался на работе. Он ездил к дочери. К дочери, о существовании которой Катя не знала.
Она вспомнила кулон, который Игорь подарил ей в июле на годовщину свадьбы — изящная цепочка с жемчужиной. С премии накопил, сказал он, целуя её в шею, и она поверила, потому что — какой смысл было не верить? Какой смысл подозревать человека, которому доверяешь? А теперь Валентина Петровна пишет, что он брал кредит в июле. Значит, никакой премии не было. Он влез в долги, чтобы купить ей подарок и сохранить видимость благополучия, а на самом деле помогал своей тайной дочери.
Катя завела машину. Руки дрожали так, что руль выскальзывал из пальцев, и она крепче сжала его, до боли в суставах. Дождь стучал по стеклу, стеклоочистители скрипели размеренно, гипнотизирующе, а в голове крутилась одна мысль: что мне теперь делать? Ехать домой и делать вид, что ничего не случилось? Ждать Игоря, встречать его с улыбкой, готовить ужин и болтать о работе — как будто этой записки не существует? Или устроить скандал, швырнуть листок ему в лицо, потребовать объяснений?
Она не знала. Впервые в жизни Катя не знала, что делать, и это пугало больше, чем сама правда. Она всегда была уверена в своих решениях, всегда контролировала ситуацию, а сейчас контроль ускользал, как вода сквозь пальцы.
Катя посмотрела на здание офиса, на окна четвёртого этажа, за одним из которых сидел её муж. Человек, с которым она прожила восемь лет. Человек, который каждое утро целовал её в макушку, каждый вечер спрашивал, как прошёл день, каждую годовщину дарил цветы. Человек, который никогда не лгал. Или она так думала. Или он лгал, а она просто не хотела видеть.
Катя сунула записку обратно в сумку, нажала на газ и выехала со стоянки. Дождь усиливался, превращаясь в ливень, и город за окном размывался, терял очертания, становился чужим и враждебным.
Двадцать минут до дома. Двадцать минут, чтобы решить, как жить дальше. Двадцать минут до того момента, когда идеальная жизнь, которую она так тщательно выстраивала, рассыплется в прах.
Записка жгла в сумке, словно уголь, и Катя чувствовала, как внутри разрастается пустота — холодная и беспощадная. Она поверила Игорю. Поверила каждому его слову, каждой улыбке, каждому объятию. А он лгал. Лгал восемь лет. Лгал каждый день. И самое страшное — она не знала, сможет ли простить его. Не знала, сможет ли вообще жить дальше, зная, что человек, которому доверяла больше всех на свете, предал это доверие самым подлым образом — молчанием.
Машина мчалась по мокрым улицам, дождь хлестал по стеклу, и Катя сжимала руль так крепко, что пальцы онемели. Она не плакала. Слёзы придут потом, когда останется одна, когда прочтёт записку до конца, когда осознает весь масштаб лжи. А сейчас внутри была только пустота и один вопрос, который не давал покоя: как я могла этого не заметить? Как я могла быть такой слепой? И ответа не было.
Только дождь. Дорога и записка в сумке, перевернувшая всё с ног на голову за одну минуту.
Катя стояла посреди своей идеально убранной квартиры, которая вдруг показалась ей чужой, словно она попала в дом незнакомых людей, где всё расставлено не так, где воздух пропитан ложью, и смотрела на записку, которую держала в руках так крепко, что бумага начала мяться по краям.
Дождь за окном стучал настойчиво, монотонно, как метроном, отсчитывающий последние минуты её прежней жизни — той самой размеренной и предсказуемой, что закончилась ровно час назад на парковке офиса.
Она скинула туфли прямо в прихожей, не поставив их аккуратно на полку, как всегда, бросила плащ на вешалку, промахнувшись мимо крючка — и плащ сполз на пол, но Катя не подняла его, потому что сейчас это было совершенно неважно.
Сумка упала на диван, из неё выпали ключи, телефон, кошелёк, но Катя шагнула через весь этот беспорядок на кухню, налила стакан воды. Руки дрожали так сильно, что половина пролилась мимо, оставив мокрые пятна на столешнице, которую она обычно вытирала до блеска каждый вечер. Сейчас ей было всё равно.
Она села за стол, разгладила записку и начала читать заново, медленно, вдумываясь в каждое слово, словно это был приговор, который нужно понять до конца.
«Катя, твой муж Игорь — не тот, за кого себя выдаёт. У него есть дочка, шестнадцать лет, от первого брака. Он помогает ей деньгами, встречается тайком. Он брал кредит в июле, теперь платит. Я слышала его разговор три дня назад, когда мыла коридор после восьми вечера.
Он говорил: “Полечко, я обязательно приеду в субботу, привезу деньги на учёбу. Только маме не говори, что я давал — пропьёт.” Катенька, прости, что вмешиваюсь, но ты хорошая девочка, и мне больно видеть, как тебя обманывают. Большой у него кредит, я видела бумаги в его корзине, когда выкидывала мусор. А ты рассказывала нам, что муж получил премию и купил тебе кулон.
Прости меня, старую. Но женщина должна знать правду.»
Катя перечитала три раза, и с каждым разом внутри что-то проваливалось глубже — будто земля уходила из-под ног, открывая бездонную пропасть. Дочь. Полина. Шестнадцать лет. Значит, ей было три года, когда они с Игорем познакомились, и он ни разу, ни единого раза за восемь лет не обмолвился о её существовании.
Мать пьёт. Значит, девочка живёт в аду, а отец помогает тайком — потому что боится, что его новая жена узнает. Она вспомнила тот разговор в начале их отношений, когда они лежали в постели после близости, и Катя, ещё не влюблённая по-настоящему, но уже заинтересованная, спросила небрежно, есть ли у него дети, и Игорь ответил, что нет.
И она тогда призналась: хорошо, потому что не хочет связываться с мужчиной, у которого есть багаж в виде детей и бывших жён, потому что это всегда проблемы, алименты, скандалы, и она хочет строить свою жизнь с чистого листа. Он тогда промолчал, только крепче обнял её, и Катя подумала, что ему приятно это слышать. А он просто решил скрыть правду.
Внутри поднималась волна гнева — горячая и удушающая, и Катя хотела закричать, разбить что-нибудь, выплеснуть эту боль наружу. Но вместо этого она сидела неподвижно, стиснув зубы, и смотрела на записку, которая перевернула всё вверх дном. Она думала, что знает Игоря. Думала, что он честный, надёжный, предсказуемый. А он оказался лжецом.
Лжецом, который каждый день целовал её, говорил, что любит, дарил подарки, купленные на кредитные деньги, и всё это время скрывал целую жизнь, целого человека, который носил его фамилию и ждал от него помощи.
продолжение