Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 20
Школа оказалась одноэтажным зданием – кирпичным, но выглядящим так, будто каждый фрагмент её страшно устал от солнца и песка: стены в трещинах, краска облупилась от беспощадной жары сухого сезона, а окна заклеены плёнкой, дрожащей под порывами харматана (сухой и пыльный западноафриканский пассат, дующий из внутренних районов континента (из Сахары) по направлению к Гвинейскому заливу в период с конца ноября по начало марта – прим. автора). Перед школой расположилась крохотная спортплощадка: беговая дорожка длиной метров двадцать из гальки, давно утрамбованной ногами детей; баскетбольное кольцо без сетки и щита, только обруч, висящий на ржавой опоре, словно забытый кем-то железный браслет. Теперь, в полуденной духоте, площадка пустовала.
Надя остановила грузовик. Пыль, поднятая колёсами, медленно опустилась на сухую землю; и лишь когда золотисто-розовое облако рассеялось, из школы вышли несколько человек. Рафаэль увидел молодых парней в потёртых рубашках, которые смотрели на гостей пристально и настороженно, как люди, знающие цену безопасности. Их лица были серьёзны, движения – экономны, будто они привыкли ждать беды из-за каждого угла. «Опасаются, видимо, что мы очередные боевики», – мелькнуло у Креспо. Он вспомнил, как в Афганистане новые властители запрещают образование, выбивая из людей свет и надежду. Думал, что подобное зло всегда распространяется быстрее дождя, но здесь люди почему-то всё равно держатся.
– Это учителя школы, – с тихой, почти материнской гордостью сказала Хадиджа. – Родились тут, отучились в колледже в Бамако. Вернулись. Вот – работают. Не сбежали.
Рафаэль мысленно добавил к её последнему слову: «пока».
Учителя подошли ближе. Трое парней, за ними, убедившись, что ничего опасного не происходит, – женщина средних лет и две совсем юные девушки. Определить возраст было трудно – в Мали время, как уже успел убедиться Креспо, словно играет по собственным правилам, меняя лица не по годам, а по испытаниям. Женщины были ярко одеты: их платья переливались насыщенными оттенками индиго, охры и красной глины, а головы украшали искусно задрапированные тюрбаны – плотные, тяжёлые, словно впитавшие жар солнца и истории своих бабушек.
Парни стояли чуть поодаль, одетые проще: рубашки с короткими рукавами, брюки, старые сандалии. Все высокие, стройные, с тонкими, словно вылепленными чертами лица. Эту часть Африки Креспо ещё не узнал полностью, потому периодически удивлялся, что люди здесь не все такие смуглые, как он ожидал. К тому же один из парней… У него были голубые глаза. Не выцветшие, а яркие, холодные, как утреннее небо над Бандиагарой. На тёмной коже они сияли почти мистически, и этот контраст пробирал до глубины души: так смотрят пророки.
Хадиджа заговорила быстро на местном наречии бамбара; её голос звучал уверенно и дружелюбно. Женщина постарше, которая назвалась Джамилой, отвечала, покачивая головой, будто подчёркивая каждое слово ритмичным движением.
– Мы рады, что вы добрались благополучно, – сказала она, улыбаясь так тепло, что на мгновение Рафаэль почти забыл, где находится. – Мы вас ждали. Дети сейчас на каникулах, но некоторые, как видите, даже годы спустя всё равно держатся рядом. Разместиться можно в классах – места хватит. Воды тоже достаточно. Они хотят помочь разгрузить всё, что вы привезли. Мы можем начать хоть сейчас.
Надежда обернулась к Рафаэлю, провела рукой по волосам, отбрасывая прядь, которую ветер растрепал.
– Давай командуй. У нас нет времени на раскачку, – сказала она, и в голосе прозвучала деловая, почти военная решимость. – Я поеду с Хадиджой в администрацию. Нужно оформить бумаги и получить ключи.
– Мы ведь уже только что были там, – заметил Рафаэль.
– Нам сказали: сначала съездите и убедитесь, что вас готовы принять. Если да, то возвращайтесь.
– Странная тактика.
– Бюрократы во всём мире одинаковы, коллега, – усмехнулась Надя. – Любой, даже самый крошечный чиновник хочет, чтобы ему выказывали почтение. Местные на этом вообще помешаны. Ты прав, они могли позвонить и просить, но нет. Покатайся по жаре, покажи, что ты уважаешь нас, а мы посмотрим. Ладно, нам пора.
Они уехали на микроавтобусе вместе с одним из ребят-охранников, худощавым и быстрым. Второй же, крепкий и молчаливый, остался с Рафаэлем. И три девушки, вольнонаёмные, все местные, но с именами, носящими след французской колонизации: Зизи, Розалин и Жаклин – знакомые по базе, бойкие, подхватывающие работу раньше, чем её попросишь сделать.
Охраннику было за сорок, плечистый, со спокойной тяжестью человека, который многое повидал. На нём была тропическая цифра, выгоревшая на солнце до мягких песочных оттенков.
– Бонапарт, – коротко представился он, и Рафаэль едва сдержался, чтобы не рассмеяться.
Учительница, которая назвалась Джамилой, немного смущаясь, неожиданно указала пальцем на Рафаэля и спросила:
– Как вас зовут?
Он приложил ладонь к груди:
– Рафаэль.
– Очень приятно познакомиться, – произнесла она и произнесла, показывая пальцем на парней: – Алитер, Апи и Мехди.
Потом на девушек, которые моментально вспыхнули румянцем:
– Нонни, Себила.
Обе засмеялись украдкой, глядя на Рафаэля широко раскрытыми, искрящимися глазами, будто он был редкой птицей из сказок догонов.
– Джамила, – она тронула себя за грудь, подтверждая имя.
– А это Бонапарт, – сказал Рафаэль, указывая на охранника.
Тот улыбнулся, поднял руку:
– Приветствую.
Ранее они договорились: охранник всё время держит под контролем периметр, смотрит по сторонам – на всякий случай. Здесь слишком многое могло измениться за полминуты. Потому автомат у него висел на груди, и руки были готовы мгновенно открыть огонь.
Девушки с базы быстро нашли с учительницами общий язык. Защебетали, стали знакомиться, и местные слушали их с тем же живым интересом, с каким слушают редкие истории у вечернего костра. Видно, новостей здесь мало, а девушки с русской базы могли рассказать много всякого необычного.
Рафаэль откинул борт «Рено» и поднял тент, чтобы начать разгрузку. После этого парни взялись выносить и укладывать в здании школы припасы. Сам испанец в это время подошёл к Джамиле, которая стояла чуть в стороне, внимательно следя за каждым движением своих подчинённых. Он стал вспоминать французский – забытый, рассыпчатый, как песок в ладонях.
– Montrez… où habiter… où mettre l'équipement? – выговорил он медленно, словно подбирал ноты к старой песне, которую помнил с детства, но уже основательно забыл.
Джамила нахмурилась, вслушиваясь в его слова, будто пыталась распутать клубок. Но стоило Рафаэлю показать на ящики с медикаментами и питанием, как её лицо просветлело, и она энергично кивнула.
– Вы хотите узнать, где всё это можно разместить, и где вы будете жить? – спросила она по-английски.
– Да, точно, простите мой французский, – улыбнулся испанец.
– Сейчас всё выгрузят, и я вам обязательно покажу.
В этот момент произошло нечто неожиданное. Будто кто-то подал невидимый сигнал, и со всех сторон появились дети – от малышей в пыльных шортиках до долговязых подростков. Они будто выросли из земли, из красновато-коричневой малийской глины, из раскалённого ветра. Обступили грузовик плотным кольцом, смеялись, тянули руки, что-то болтали на бамбара. Для них машина и столько много «тубабу» – белых – было чистой диковиной. Глаза блестели восторгом.
Джамила что-то сказала, потом, улыбнувшись, перевела:
– Им очень интересно. Они никогда не видели столько иностранцев сразу. Обычно только французов, и то проездом. А тут – русские. И вы работаете вместе с местными учителями. Для них это праздник, событие.
Рафаэль почувствовал, как напряжение внутри медленно растворяется, будто в нём что-то щёлкнуло и отпустило. В глазах детей не было опаски или страха – только неизбывная, живая радость. Джамила сделала лёгкий приглашающий жест. Её улыбка была усталой, но доброй – такой, какая остаётся на лицах людей, привыкших заботиться о других. Рафаэль последовал за ней.
Внутри классов царила тишина. Высокие потолки, стены с выцветшими следами старых рисунков, почти полностью вынесенная мебель. Солнечный свет струился через плёнку на окнах, ложась тусклыми полосами на тщательно подметённый пол. Пахло пылью и чем-то ещё – как будто надеждой, что эта миссия принесёт местным хоть тень облегчения. В этой пустоте Креспо впервые за день почувствовал спокойствие.
Рафаэль выбрал комнату для себя и охранников – небольшую, с окном на выжженную солнцем спортплощадку, где ветер негромко шуршал по гравию, гоняя редкие сухие листья, будто лениво перекладывал их с места на место.
Через узкий коридор находилась большая классная комната, которую Джамила предоставила женщинам. Девушки – Зизи и Розалин – заняли её, словно возвращались туда не впервые: ловко, без суеты разложили свои скромные тюки, аккуратно поставили пластиковые миски в угол, перекинулись быстрыми фразами на своём наречии. Их лёгкий, звонкий смех эхом катился по пустым коридорам, оживляя мёртвую тишину опустевшей школы, словно возвращая ей дыхание.
Ещё две большие комнаты Джамила отвела под медикаменты, пайки и ящики с бутилированной водой. Самое просторное помещение – с рядами длинных деревянных скамеек вдоль стен, двумя широкими столами и высоким потолком, где воздух казался чуть прохладнее (про себя Рафаэль прозвал его «актовым залом»), – он решил назначить процедурной. Там и будет их маленький «госпиталь», опорный пункт, место, где они будут трудиться, принимая пациентов.
Рафаэль достал чёрный маркер и, прислонив к дверям листы бумаги, крупно и твёрдо написал номера от одного до пяти. «Вот почти и готова местная поликлиника, – иронично подумал он. – Сейчас первыми набегут старушки и станут выяснять, кто за кем в очереди, а потом жаловаться по полчаса на всё подряд».