Когда Катя вернулась, в квартире было сумрачно — тот самый вечерний полумрак, который заставляет чуть сгорбиться и дышать тише. Из спальни доносился голос: знакомый, ленивый, будто сам собой повторяющийся.
Она остановилась в коридоре, не раздеваясь. Слепо уставилась в темноту.
— …я понимаю, Тань... Да понимаю! Но уйти сейчас — это как-то... ну, не по-людски. Да-да, не начинай, я не железный.
Тон у него был раздраженный, оправдывающийся. Всё, как всегда.
Катя опустилась прямо на пол — с сумкой, с пакетом, так и осталась сидеть. Послышалось слабое «бряк» — упаковка упала, таблетки рассыпались.
Её это даже не задело.
Когда Михаил вышел из спальни — спокойный, будто ни о чём не говорил — он увидел только бледную Катю на полу. И замер.
— Ты чего сидишь? Плохо тебе? — он поднял бровь, но голос у него звучал так, будто он спрашивает: «Зачем дверь не закрыла?»
— Ты с Таней говорил, — сказала она. Тихо. Уставшим голосом человека, которому уже всё ясно.
Он не сразу ответил.
— М-м... Да я только что зашёл. Телефон в кармане...
— Ну и врёшь ты плохо, Миша.
Она не повышала голос. Но внутри всё дрожало, как намокший лист.
— А ты чего вообще упала тут? — он вдруг щёлкнул по переключателю света. — Ты хоть скажи, у тебя давление или что?
— У меня болезнь. Диагноз. Не угадал? — небрежно отмахнулась она, удерживая сумку, чтобы не завалиться окончательно.
Он качнулся назад, дернулся как-то неестественно.
— Предыдущие анализы... помнишь? Ты их видел. Я тебе оставляла.
— Ну, я не успел прочитать... — проговорил он, шевеля губами. И добавил с какой-то странной улыбкой: — Так... это лечится?
— Да.
— А, ну значит, всё не так страшно. Ты меня пугаешь просто.
Катя перевела взгляд на его руки. Он нервно крутил кольцо. У него не было страха за неё — был страх за порядок. За удобство.
— Собери вещи. Своё. И уходи.
Он повернулся, проверил её глаза. Но там, кажется, уже не было ни просьб, ни боли. Только решение.
Когда она заболела, никто не посчитал это чем-то серьезным. Да и она сама — поначалу. Воспаление, вымотанность, бессонница. Бывает. На работе — выпускники. Дети с разбросанным вниманием и нервными родителями.
Её жизнь тогда была похожа на кого-то, кто всё время извиняется перед собственным телом. Пьёт воду, когда уже тошнит от неё. Разминает шею, не ощущая позвоночника. Держится на таблетках от головной боли и притворстве, что «всё нормально».
Однажды — на перемене — глаза помутились, и она поймала себя на том, что сидит на полу у двери кабинета, прижимая колени. Подбежала ученица, принесла чаю из буфета. Катя смогла только сказать: «Спасибо, милая. Всё хорошо». И улыбнулась. Как умела — дрожащими ресницами.
Вечером, когда Михаил наконец пришёл домой после своих «дел», она попыталась произнести:
— Знаешь, мне бы, наверное, к врачу...
Он гулко зевнул.
— Ну сходи. Только не забудь бельё с машинки развесить.
Она кивнула. Не спрашивая — почему он даже не обратил внимания, как она с трудом держится на ногах.
Врач озвучил диагноз без театральности. Ни паузы, ни лишних слов. Сухо. По делу. Слово-ярлык, от которого по спине пробежал ледяной мураш.
Катя кивнула. Вышла в коридор, закрыла дверь и ничего не поняла. Как будто только что вытащили изнутри её силу, и она забыла, где и когда потеряла остатки.
Села у окна. Смотрела, как кто-то внизу тащит ребёнка за руку. Потом — как женщина поправляет шарф. Потом — как дед в аптеку входит с кружкой вместо термоса. Каждое движение внезапно было важнее её собственной жизни.
Что происходило дальше — трудно назвать просто лечением. Скорее — побег. От страха к упорству. К своим внутренним силам, о которых раньше и не подозревала.
Она одна сидела в очередях, вдыхала тот специфический воздух больницы — из хлора, кофе из автомата и человеческих историй в фразах: «А мне лучше становится...»
В какой-то момент Катя начала заходить в церковь. Не потому, что искала Бога. Скорее — искала возможность просто не говорить. Просто стоять. И быть.
Она не писала Михаилу. И он не писал ей.
Мир стал тихим. В нём была — она.
Когда болезнь чуть отпустила, она вдруг вспомнила, что у неё есть голос. Что можно не шептать. А можно говорить чётко: «Мне больно». Или: «Мне всё равно». Даже: «Я больше не хочу, как раньше».
И в этот момент — на 8 марта — пришёл курьер с цветами. Розы. Белые. Огромные. Целый волшебный пейзаж, только из лепестков. Ни открытки, ни банта, только листочек с коротким «С праздником».
Знала. С первых секунд — знала, от кого.
Она ответила просто: «Спасибо».
Ответ прилетел сразу: «Как ты?»
Она улыбнулась криво. И написала: «Ремиссия.»
Он пришёл на следующий день. Как будто ничего не было. С пакетом, в котором торчало что-то круглое — наверняка одна из тех дурацких печёных бабушкиных ватрушек.
— Я... думал, скучаешь, — сказал он и прошёл в комнату, как будто не помнил, что его когда-то тихо выдворили вон.
Она слушала его, глядя сквозь него. Он говорил про приворот, про то, что понял, про гадалку, про то, что ей стало «не до него», и он «не знал как жить».
Она в какой-то момент даже задумалась: а не смешно ли им обоим, что всё сводится к фантазиям? Разрушенным иллюзиям о любви, которой на самом деле... нет.
— Знаешь, — сказала она тихо, — у меня больше нет сил понимать. И уж тем более — объяснять.
Он открывал рот, снова закрыл.
— Я ещё зайду? — спросил. Глупо. Почти жалко.
— Как хочешь. Только ненадолго.
Когда мать Михаила позвонила, Катя была на улице. Воздух пах майским дождём. Телефон противно звякнул.
— Катенька, ну здравствуй! Слышала, у вас всё наладилось! У нас тут новость — мне в деревню надо, подлечиться. Ты ведь свободна летом? Ты же всегда такая золотая девочка. Поможешь с теплицей, да? Лекарства купим...
Катя остановилась посреди тротуара. Кто-то толкнул её сумкой, проходя мимо, но она даже не двинулась.
— Я? На дачу? — переспросила она.
— Ну, а кто? Миша сказал — ты сама предложила! Вот же сын у меня...
Катя слушала голос этой женщины и чувствовала, как что-то обжигающе невидимое возвращается — старое, давно забытое чувство невероятного брезгливого удивления.
— Извините, у меня второй звонок, — наконец сказала она и нажала «Отбой».
Встреча с Мишей была недолгой. Он сидел, вставив вилку в тарелку, ел торт, как будто был у себя дома. Потом поднял голову:
— Мамулька тебе звонила, да?
Она кивнула.
— И что? — он попытался выглядеть расстроенным. — Чего она такого сказала?
— Хочешь запись включу? — спокойно спросила Катя.
Он сглотнул.
И вдруг всё стало понятно. Ей — точно. Ему — может быть, только спустя годы.
— Ты вернулся не ко мне, — сказала она, — а в схему. Где я — обслужу. Слежу. Починю. Назову нежно. Проконсультирую маму. Жизнь — это не бухгалтерия, Миша. Ты плохо посчитал.
Он не ответил. Вилка осталась в тарелке.
— Знаешь, что, — продолжила она, снова странно спокойно, — я больше не чья-то функция. Ни твоя, ни чья.
Он дёрнул плечом. Встал. Сказал что-то невнятное вроде: «Ну, и ладно тебе». И вышел.
А она — осталась.
Впервые за долгое время — осталась в своей жизни. С тишиной. С пустым столом. С чаем, тортом, который, как оказалось, она купила не для кого-то, а для себя.
Вечером подала заявление на развод. Без чувства крушения. Скорее — с тихим обличьем своей свободы.
— Ну, наконец... — сказала она вслух пустой комнате. И впервые за долгие месяцы — позволила себе дышать не торопясь.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!