Я стояла посреди кухни, вцепившись в столешницу так, что костяшки пальцев побелели. Холодный мрамор впивался в ладони, но я не чувствовала боли — только пульсирующую злость, которая поднималась откуда-то из груди и застревала в горле раскалённым комком. Перед глазами всё плыло — то ли от непролитых слёз, то ли от такой ярости, что хотелось разнести всё вокруг. Запах убежавшего кофе висел в воздухе — я забыла снять турку с огня, когда он начал говорить.
— Лена, ну не надо устраивать истерику, — Антон стоял у окна, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел куда-то в сторону. На вечернее небо, на крыши соседних домов, на голубей, что копошились на карнизе. На что угодно — только не на меня. Уже давно не на меня.
— Истерику? — голос сорвался на крик, и я сама вздрогнула от его резкости. — Ты сейчас серьёзно? Десять лет! Десять чёртовых лет я каждую копейку считала, от себя отрывала, чтобы в срок платить! Ты помнишь, как я на двух работах пахала? Как мы от куска колбасы до зарплаты дотягивали? Как я себе зимние сапоги три года не покупала, потому что деньги на досрочное погашение откладывала?
Он поморщился, будто я говорила что-то неприличное. Будто воспоминания о нашей бедности были чем-то постыдным, от чего нужно отмахнуться.
— Все через это проходят. Не ты одна.
— Но квартира-то на двоих! — я шагнула к нему, чувствуя, как внутри всё кипит. Руки дрожали, и я прижала их к бёдрам, чтобы он не заметил. — Половина моя! Моих денег, моего здоровья, моих нервов! И ты думаешь, я просто так возьму и отдам её твоей... этой...
Слова застряли в горле. Я даже выговорить не могла — «любовница». Потому что это делало всё слишком реальным. Слишком окончательным. Превращало смутные подозрения в бетонную стену, о которую разбивалось всё, во что я верила последние четырнадцать лет.
— Марина не виновата, что у нас с тобой не сложилось, — Антон наконец повернулся ко мне, и я увидела в его глазах отчуждение. Такое равнодушие, что мурашки по коже побежали. Как у чужого человека. Как у того, кто уже давно принял решение и просто ждёт, когда формальности закончатся. — Мы давно уже чужие люди. Ты же сама знаешь.
— Чужие? — я усмехнулась, но смех вышел истеричным, хриплым. — Ага. Чужие. Только когда платёж приходил, ты почему-то не чужим был? Когда квартиру ремонтировали, тебе деньги нужны были — тоже не чужой? А сейчас вдруг чужая?
Он провёл рукой по лицу — этот жест я знала наизусть. Так он делал, когда устал от разговора и хотел его закончить. Когда считал, что и так всё ясно и обсуждать больше нечего. Может, он правда давно уже мысленно съехал из этой квартиры, из этой жизни. Из нас.
— Послушай, — его голос стал тише, почти примирительным. Голос человека, который объясняет ребёнку очевидные вещи. — Я не хочу скандалов. Давай по-человечески. Я переоформлю квартиру на Марину, а тебе выплачу твою долю. Всё честно.
— Какую долю? — я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Как будто последняя ниточка, которая связывала меня со старой жизнью, лопнула. — Половину стоимости? По какой оценке? По той, что ты с риелтором своим договоришься? Миллионов пять вместо десяти?
Антон сжал челюсти. Скулы заострились, как всегда, когда он злился, но сдерживался.
— Не говори глупости. Я не собираюсь тебя обманывать.
— Нет? — я подошла ближе, заглядывая ему в глаза. Почувствовала запах его одеколона — нового, не того, что я ему дарила на день рождения. Сладковатый, приторный. Женский выбор. — А что ты делал последние полгода? Когда по вечерам домой не приходил? Когда телефон прятал, будто школьник? Это не обман?
Он отвернулся, но я видела — попала в точку. Видела по тому, как напряглись его плечи под рубашкой, как дёрнулась скула, как покраснели кончики ушей.
— Это другое, — буркнул он. — Личное.
— Личное, — повторила я, и голос прозвучал чужим даже для меня самой. Таким пустым, выгоревшим. — Ясно. Значит, квартира, за которую я горбатилась, как проклятая, — это не личное. Это просто актив, который можно передать новой женщине. Как подарок на день рождения. Завёрнутый в бантик из моей жизни.
— Ты утрируешь.
Антон прошёл на балкон, достал сигареты из кармана, щёлкнул зажигалкой. Я знала — когда он начинает курить, разговор окончен. Он принял решение и просто ждёт, когда я смирюсь. Когда киваю, как всегда кивала. Когда соглашусь, потому что проще согласиться, чем спорить.
Но не в этот раз.
Я взяла телефон со стола, нашла в контактах нужный номер. Руки всё ещё дрожали, но я заставила себя говорить ровно, чётко.
— Алло, Наташ? Это я. Дай мне контакт того юриста, который тебе с разводом помогал. Да, срочно.
Антон резко обернулся, глаза округлились. Сигарета замерла на полпути ко рту.
— Ты что делаешь?
— То, что должна была сделать ещё вчера, — я записывала номер, стараясь не смотреть на него. Если посмотрю — сорвусь опять. Наору или расплачусь. А мне надо было держаться. Впервые в жизни по-настоящему держаться. — Спасибо, Наташ. Да, всё нормально. Потом расскажу.
Я положила трубку и повернулась к Антону. Он стоял посреди комнаты, раздавив сигарету в пепельнице, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я была не его женой, а какой-то незнакомкой, которая вломилась в его квартиру.
— Лена, не дури. Зачем тебе юрист?
— Как зачем? — я почти улыбнулась. Губы дрожали, но я заставила их растянуться в подобие улыбки. — Чтобы твоя пассия в моей квартире не поселилась. Чтобы ты не думал, что можешь так просто выкинуть меня из моей же жизни.
— Ты с ума сошла? — он шагнул ко мне, и в голосе появились металлические нотки. Угроза. Давление. Как всегда. — Ты прекрасно понимаешь, что квартира оформлена на меня. Я собственник. Единолично.
— А я — созаёмщик по ипотеке, — спокойно сказала я, хотя внутри всё дрожало. — И платила наравне с тобой. А иногда и больше — когда тебя сократили и ты полгода без работы сидел. У меня все квитанции сохранились. Все переводы. Каждый рубль. Думаешь, я дура? Думаешь, я не знала, что так может случиться?
Его лицо побагровело. Потом побелело. Я видела, как он пытается переварить услышанное.
— Ты... ты специально...
— Я специально себя защитила, — перебила я. — Потому что чуяло моё сердце, что когда-нибудь ты именно так и поступишь. Вот только не думала, что так скоро. И так подло.
Повисла тишина. Такая звонкая, что в ушах заложило. Только часы на стене тикали — те самые часы, что мы вместе выбирали в первый год совместной жизни. Антон смотрел на меня, и я видела — он пересчитывает варианты. Прикидывает, как выкрутиться. Как убедить меня. Или запугать.
— Лена, — начал он мягче, — давай не будем врагами. Мы же взрослые люди. Я понимаю, тебе обидно, но...
— Обидно? — я рассмеялась. Настоящим, громким смехом, от которого у самой мурашки побежали. Смехом на грани истерики. — Тебе кажется, мне просто обидно? Антон, я четырнадцать лет с тобой прожила! Четырнадцать! Я твою мать выхаживала, когда она после инсульта лежала — три месяца, как медсестра, каждый день! Я твои носки стирала, борщи варила, терпела твоё хамство после пьянок с друзьями! Я ради тебя от карьеры отказалась, потому что ты сказал — семья важнее! Помнишь? Семья важнее.
— Никто тебя не заставлял, — буркнул он.
— Нет, не заставлял, — кивнула я. — Я сама выбрала. Дура сама выбрала поверить, что ты — моя опора. Что мы вместе до конца. А ты... ты нашёл себе молодую, красивую, и решил, что старую кобылу можно списать. Как вещь. Как мебель, которая надоела. Как эти чёртовы часы на стене.
— Марине двадцать восемь, она не такая уж молодая, — Антон прищурился. — И вообще, какая тебе разница? Ты же не хочешь со мной жить. Сама же говорила — надоело.
— Я говорила, что надоело тебя терпеть, когда ты ведёшь себя по-скотски! — выкрикнула я. — Но я не говорила, что готова отдать тебе всё, что заработала! Квартира — моя. Наша. Пятьдесят на пятьдесят. И если ты хочешь её продать — пожалуйста, продавай. Но делить будем поровну. И пока не поделим, никакая Марина здесь жить не будет. Через мой труп!
Антон побледнел. Потом покраснел. Я видела, как у него на шее вздулась жила — верный признак, что он сейчас взорвётся. Сожмёт кулаки, начнёт орать, может, что-нибудь швырнёт. Как раньше бывало.
— Ты пожалеешь, — процедил он сквозь зубы. — Я сделаю так, что ты пожалеешь. Я найду способ.
— Попробуй, — я подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. Ноги дрожали, но я стояла твёрдо. — Только учти — я теперь не та тихая, забитая Ленка, что четырнадцать лет назад за тебя замуж выходила. Я научилась бороться. И драться. И если надо — я буду драться за своё до последнего.
Он развернулся и вышел из квартиры, хлопнув дверью так, что люстра в коридоре качнулась. Картина на стене — наше свадебное фото — съехала набок. Стекло треснуло.
Я осталась одна.
Села на пол прямо посреди кухни, прислонилась спиной к шкафу и заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли сами, как будто внутри прорвало какую-то плотину. Капали на колени, на халат, на холодную плитку. Я плакала не от жалости к себе. И не от обиды. Я плакала от облегчения. Потому что впервые за много лет сказала ему правду. Не промолчала, не стерпела, не проглотила. Сказала.
И знала — это только начало.
На следующий день я позвонила юристу. Светлана Игоревна оказалась женщиной за пятьдесят, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Она выслушала меня молча, не перебивая, только время от времени кивала и делала пометки в блокноте.
— Документы при вас? — спросила она, когда я закончила.
— Да, — я достала из сумки папку. Все квитанции об оплате ипотеки за последние годы. Выписки с банковского счёта. Расписки, которые я брала с Антона каждый раз, когда переводила деньги на его счёт для платежа. Он смеялся — зачем это, мы же семья. А я настаивала. Что-то внутри говорило — сохрани. Зафиксируй. Мало ли что.
Светлана Игоревна просмотрела документы, и на её лице мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Вы молодец, — сказала она. — Большинство женщин ничего не сохраняют. А потом доказать ничего не могут.
— Я просто... боялась, наверное, — честно ответила я. — Всегда чувствовала, что он может так поступить.
— Интуиция — полезная вещь, — юрист закрыла папку. — Так вот, ситуация у вас хорошая. Квартира куплена в браке, значит, по закону это совместно нажитое имущество. Даже если она оформлена только на мужа. Но ваши документы — это дополнительный козырь. Они доказывают, что вы участвовали в погашении ипотеки напрямую. Иногда даже больше, чем он.
— И что это значит?
— Это значит, что при разделе имущества суд может учесть фактические вложения сторон. Не просто пятьдесят на пятьдесят, а в соответствии с тем, кто сколько внёс.
Я почувствовала, как в груди разжимается что-то тугое, болезненное. Значит, не зря. Значит, есть шанс.
— Он грозится затянуть процесс. Измотать меня судами.
Светлана Игоревна усмехнулась.
— Пусть грозится. Факты на вашей стороне. И, поверьте моему опыту, судьи очень не любят, когда мужья пытаются оставить жён ни с чем. Особенно после четырнадцати лет брака.
Через неделю Антон заявился домой с Мариной. Просто вошёл, как к себе — ключи-то у него были — и привёл её. Показать квартиру, видимо. Примерить, как новое платье.
Я была на кухне, когда услышала их голоса в прихожей. Сердце подпрыгнуло к горлу, но я заставила себя выйти. Спокойно. С достоинством.
— Добрый вечер, — сказала я, глядя на них обоих.
Марина оказалась именно такой, как я представляла. Молодая — лет двадцать семь-двадцать восемь. Стройная, ухоженная, с длинными светлыми волосами и маникюром, который стоил, наверное, как половина моей недельной зарплаты. Она смотрела на меня с любопытством и лёгким превосходством. Смотрела как победительница.
— Это Марина, — сказал Антон, будто я не догадалась. — Я хотел показать ей квартиру.
— Зачем? — спросила я. — Она здесь жить не будет.
— Лена... — начал он.
— Нет, серьёзно, — я скрестила руки на груди. — Зачем показывать квартиру, которая ей не достанется? Или ты ей не сказал, что я подала документы на раздел имущества?
Марина перевела взгляд на Антона. Тот нахмурился.
— Это временно. Мы договоримся.
— Мы не договоримся, — отрезала я. — Я уже сказала — через мой труп. Половина этой квартиры моя. И пока мы не разделим её официально, никто сюда не въедет. Ни она, ни кто-то другой.
— Послушайте, — вмешалась Марина. У неё был высокий, немного капризный голос. — Я понимаю, вам обидно, но Антон имеет право...
— На что он имеет право? — я повернулась к ней. — Распоряжаться моими деньгами? Моим трудом? Десятью годами моей жизни, которые я вложила в эту квартиру? Вы вообще знаете, сколько я заплатила за эти стены? За каждый квадратный метр?
Она растерянно захлопала ресницами.
— Ну... я не знаю деталей...
— Конечно, не знаете. Он вам рассказал только то, что выгодно ему. Что жена — истеричка, которая не хочет отпускать. Что брак давно мёртв. Что он заслуживает счастья. Правда, Антон?
Он промолчал. Но по его лицу я видела — да, именно так он ей и говорил.
— Вот только он забыл упомянуть, что эту квартиру мы покупали вместе. Что я платила наравне с ним, а иногда и больше. Что у меня есть все документы, все доказательства. И что по закону половина этого жилья принадлежит мне.
Марина снова посмотрела на Антона.
— Тоша, ты же говорил, что квартира твоя...
— Она и есть моя! — огрызнулся он. — Оформлена на меня.
— Оформлена — да, — кивнула я. — Но куплена в браке. А значит — совместно нажитое имущество. Можете погуглить, если не верите.
Повисла неловкая пауза. Марина переминалась с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Антон сверлил меня злым взглядом.
— Ты специально это делаешь, — процедил он. — Хочешь меня унизить перед ней.
— Нет, — я покачала головой. — Я просто хочу, чтобы она знала правду. Чтобы понимала, во что ввязывается. Потому что ты ей наверняка наобещал золотые горы — квартиру в центре, семейное гнёздышко, всё бесплатно. А на деле окажется, что за это гнёздышко придётся побороться. И не факт, что победите.
— Мы победим, — сказал Антон. — У меня хороший адвокат.
— У меня тоже, — улыбнулась я. — Посмотрим.
Марина потянула его за рукав.
— Тоша, может, поедем? Мне как-то неуютно...
— Да, езжайте, — я посторонилась, освобождая проход. — Квартиру посмотрели — и хватит. В следующий раз — только через суд.
Они ушли. Я закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной. Руки дрожали. Колени подгибались. Но внутри было странное чувство — что-то среднее между гордостью и отчаянием. Я не сдалась. Не расплакалась. Не устроила истерику. Сказала всё как есть.
Маленькая победа. Но всё-таки победа.
Антон вернулся на следующий день — один. Видимо, хотел поговорить без свидетелей.
— Лена, давай серьёзно, — сказал он, усаживаясь на диван. — Ты же понимаешь, что это бессмысленно. Даже если суд признает твоё право на долю — ну и что? Квартиру всё равно придётся продавать. Или я буду выкупать твою часть. Какая тебе разница, кто здесь будет жить потом?
— Разница в том, что это моё, — ответила я. — Моё по закону и по справедливости. И я не позволю тебе просто так это отнять.
— Я не отнимаю! — он вскинул руки. — Я предлагаю тебе деньги! Нормальные деньги, по рыночной цене!
— По какой цене? Кто будет оценивать?
— Найдём независимого оценщика.
— Независимого от кого? От тебя?
Он выругался сквозь зубы.
— Ты невозможная. С тобой нельзя разговаривать нормально.
— Нормально — это когда обе стороны уважают друг друга, — сказала я. — А ты меня не уважаешь. Никогда не уважал. Просто пользовался — моими деньгами, моим временем, моим терпением. А теперь хочешь выбросить, как использованную вещь.
— Это неправда.
— Правда, — я посмотрела ему в глаза. — И ты это знаешь. Поэтому так злишься. Потому что я наконец сказала вслух то, о чём мы оба молчали годами.
Он встал, прошёлся по комнате. Я видела — он пытается взять себя в руки. Найти другой подход.
— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, ты права. Допустим, я вёл себя не лучшим образом. Но это не повод губить жизнь нам обоим, Лена. Давай разойдёмся мирно. Я дам тебе хорошую цену за твою долю. Ты купишь себе квартиру поменьше, начнёшь новую жизнь. Всем будет лучше.
— Лучше кому? Тебе?
— И тебе тоже. Ты правда хочешь жить в квартире, где столько плохих воспоминаний?
Я задумалась. В его словах был смысл. Эта квартира действительно была пропитана нашей историей — и хорошей, и плохой. Может, проще было бы уйти. Начать с чистого листа.
Но потом я вспомнила. Как считала каждую копейку. Как отказывала себе во всём. Как работала на износ, чтобы вовремя платить. И поняла — нет. Не отдам. Не за бесценок. Не ради того, чтобы ему было удобно.
— Я хочу справедливости, — сказала я. — Половину рыночной стоимости. Без скидок и без торга. И оценку будет делать тот, кого я выберу.
Антон побледнел.
— Это грабёж.
— Нет, — я покачала головой. — Это закон. И здравый смысл. Ты хочешь оставить квартиру себе — плати. Не хочешь платить — продаём и делим пополам.
— Марина не согласится ждать...
— Это не моя проблема.
Он вышел, хлопнув дверью. Опять.
Через несколько дней Антон заявился с Мариной снова — на этот раз без предупреждения. Я была на кухне, когда услышала ключ в замке. Вышла в коридор — и увидела их обоих.
— Что вы здесь делаете? — спросила я.
— Я пришёл за своими вещами, — буркнул Антон. — Имею право.
Марина стояла за его спиной, оглядывая квартиру оценивающим взглядом. Я видела, как она мысленно расставляет мебель, выбирает шторы, прикидывает, где поставит свои вещи. Смотрела на мой дом как на свою собственность.
— Вещи собирай, — сказала я Антону. — А она пусть подождёт в машине.
— Она моя девушка, — огрызнулся он. — Она будет там, где я скажу.
— Не в моей квартире.
— Она и моя тоже!
— Вот именно, — кивнула я. — Тоже. Наполовину. А значит, я имею право решать, кого сюда пускать, а кого нет. И я решаю — её не пускать.
Марина фыркнула.
— Антон, может, правда подожду в машине? Не хочу скандала...
— Нет, — он сжал челюсти. — Ты останешься. Я не позволю ей командовать.
— Тогда вы оба уйдёте, — я достала телефон. — Сейчас позвоню участковому. Скажу, что посторонние люди вломились в мою квартиру.
— Я не посторонний! Я здесь прописан!
— А она — нет. И без моего согласия находиться здесь не может.
Повисла напряжённая тишина. Антон смотрел на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе. Но я держалась. Не опускала глаз.
— Ладно, — процедил он наконец. — Марина, подожди в машине. Я быстро.
Она выскочила из квартиры, цокая каблуками. Я слышала, как хлопнула дверь подъезда.
Антон молча прошёл в комнату, начал собирать вещи. Бросал в сумку рубашки, носки, какие-то бумаги. Двигался резко, зло.
— Ты за это ответишь, — сказал он, не глядя на меня. — Я не прощу тебе этого унижения.
— Какого унижения? — я пожала плечами. — Я просто защищаю свои права. Как и ты защищаешь свои.
— Ты хочешь меня уничтожить.
— Нет, — я покачала головой. — Я хочу получить то, что мне принадлежит. Не больше и не меньше.
Он застегнул сумку, выпрямился.
— Знаешь, я думал, мы сможем разойтись нормально. Как взрослые люди. Но ты... ты превратила это в войну.
— Не я, — ответила я. — Ты. Когда решил отдать мою квартиру своей любовнице. Когда решил, что можешь просто выкинуть меня из моей жизни. Это ты объявил войну, Антон. Я просто обороняюсь.
Он ушёл, не сказав больше ни слова.
Она замялась, бросила взгляд на Антона.
— Ну... он сказал, что вы уже давно отдалились... Что живёте как соседи...
— Отдалились, — кивнула я. — Ясно. Значит, когда мы в Турцию прошлым летом ездили, мы были отдалившиеся? Когда годовщину свадьбы отмечали в ресторане, мы тоже отдалились? Или когда в больнице я его навещала после аппендицита — каждый день, с супами и чистым бельём — тоже уже чужие были?
Марина растерянно захлопала ресницами. Кажется, до неё начало доходить, что картина несколько сложнее, чем ей рисовали.
— Тоша, ты же говорил...
— Я говорил правду, — обрубил Антон. — Мы действительно отдалились. Формально жили вместе, но по сути — врозь.
— Лжец, — тихо сказала я. — Ты врал ей. И мне врал. И самому себе, наверное, тоже. Просто нашёл молодую, красивую, и решил, что заслуживаешь лучшего. А старую жену выкинуть — как мусор. Как отработанный материал.
— Хватит! — рявкнул он. — Хватит меня обвинять! Ты тоже не святая! Ты годами пилила меня по любому поводу! Я с работы приду — ты уже с претензиями! Зарабатываю мало, времени не уделяю, помочь не могу! Жить с тобой невозможно!
— Зато квартиру мою забрать возможно, да? — спросила я.
Он сжал кулаки.
— Я тебе последний раз говорю — давай по-хорошему. Я выплачу тебе деньги, и разойдёмся мирно. Иначе затяну процесс так, что ты годами будешь по судам мотаться. Измотаю тебя. Разорю на адвокатах.
— Буду, — кивнула я. — Но квартиру ты своей пассии не отдашь. Даже если придётся всю жизнь судиться. Даже если по миру пойду. Это дело принципа.
Марина всхлипнула и выбежала из квартиры. Каблуки процокали по коридору, хлопнула дверь. Антон выругался сквозь зубы и пошёл за ней.
Я снова осталась одна.
Села на диван, обхватила голову руками. Сердце колотилось, будто я марафон пробежала. Виски пульсировали, во рту пересохло. Я понимала — это только начало. Антон не отступится. Он будет бороться. Пугать, давить, манипулировать, может, даже угрожать. Но я не могла отступить. Не после всего, что вложила в эту квартиру. В эту жизнь. В эти стены, которые помнили и хорошее, и плохое.
Суд начался через два месяца. Два месяца ожидания, бессонных ночей, бесконечных звонков юристу. Антон нанял адвоката — молодого, наглого парня в дорогом костюме и с часами, которые стоили больше моей месячной зарплаты. Он с порога заявил, что дело проигрышное и мне лучше согласиться на мировую. Сэкономить всем время и нервы.
Светлана Игоревна только усмехнулась.
— Посмотрим, — сказала она.
И правда — посмотрели. Когда она разложила на столе все квитанции, все выписки, все переводы, все расписки с датами и суммами, лицо адвоката Антона стало кислым, как лимон. Особенно когда выяснилось, что в последние три года я вкладывала в квартиру на тридцать процентов больше, чем Антон. Особенно в тот год, когда его сократили.
— Ваша сторона утверждает, что квартира принадлежит ответчику на основании единоличного владения, — говорила Светлана Игоревна, обращаясь к судье. Голос у неё был спокойный, уверенный. — Однако фактические вложения истца значительно превышают вложения ответчика. Более того, существуют расписки, подтверждающие, что ответчик неоднократно брал у истца денежные средства для погашения ипотеки. Таким образом, истец имеет полное право требовать раздела имущества.
Судья, пожилая женщина в очках с седыми волосами, внимательно изучала документы. Листала страницу за страницей, делала пометки.
— Ответчик, вы признаёте подлинность этих расписок?
Антон поджал губы. Посмотрел на своего адвоката, но тот только плечами пожал.
— Признаю, но...
— Но что?
— Но это были семейные деньги. Мы были женаты, мы вместе всё решали.
— То есть вы признаёте, что истец участвовала в погашении ипотеки наравне с вами?
— Ну... да, но квартира оформлена на меня.
— Это не отменяет прав истца на долю в имуществе, — спокойно сказала судья. — Особенно если она может доказать свои вложения. А она может, как я вижу.
Процесс тянулся ещё месяц. Заседания, ходатайства, экспертизы. Антон пытался доказать, что я не имею прав на квартиру, что всё оформлено законно, что я просто мстительная баба, которая хочет ему навредить из ревности. Его адвокат даже приплёл мою якобы «неуравновешенность». Но бумаги говорили сами за себя. Цифры не врали.
Когда судья вынесла решение — признать за мной право на половину квартиры — я не почувствовала ни радости, ни триумфа. Только усталость. Такую страшную усталость, что хотелось просто лечь и проспать неделю. Месяц. Год.
Светлана Игоревна пожала мне руку.
— Поздравляю. Справедливость восторжествовала.
— Спасибо, — сказала я. — За всё.
Антон вышел из зала суда бледный, не глядя на меня. Марина ждала его в коридоре — такая же растерянная, как в тот день, когда приходила к нам. Кажется, она начала понимать, что Тоша не такой уж принц на белом коне. Что квартира не упадёт ей в руки просто так. Что за всё в жизни приходится платить.
Я знала — он будет обжаловать решение. Он не успокоится, пока не перепробует все возможные варианты. Это в его характере — биться до последнего, даже когда битва проиграна. Но мне было уже всё равно. Я выиграла. Не войну — только битву. Но для начала и этого хватало.
Вечером я сидела на балконе своей — да, теперь точно своей — квартиры, пила чай и смотрела на закат. Город подсвечивался огнями, где-то внизу шумели машины, кричали дети во дворе, лаяла собака. Пахло осенью — палой листвой, дождём, чем-то свежим и новым. Жизнь продолжалась. Моя жизнь.
Телефон завибрировал. Сообщение от Наташи: «Ну что, победила?»
Я улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась — и ответила: «Да. Победила.»
Наташа прислала кучу смайликов и сердечек. Потом написала: «Горжусь тобой. Ты — огонь. Теперь живи для себя.»
Может, и огонь. Но я чувствовала себя скорее пеплом. Выгоревшим дотла. Пустым и лёгким. Но живым. Свободным. Своим.
Через мой труп, говорила я. И не соврала. Пришлось умереть старой Лене — той, что терпела, молчала, прогибалась, надеялась, что всё само наладится. Зато родилась новая. Которая умеет отстаивать своё. Которая не боится. Которая знает себе цену.
Я допила чай, посмотрела на последние лучи заката, скользящие по крышам, и вдруг поняла: всё только начинается. Моя настоящая жизнь. Без него. Без лжи. Без страха. Без постоянного ощущения, что я должна кому-то угождать, подстраиваться, терпеть.
Впереди будет ещё много всего — и суды, может быть, и пересуды соседей, и одинокие вечера, и сомнения. Но главное я уже сделала. Я встала и сказала: нет. Хватит. Через мой труп.
И знаете что? Мне уже не страшно.
Так же рекомендую к прочтению 💕:
семья, муж, развод, измена, ипотека, квартира, суд, бытовая драма, женская судьба, деньги, отношения, предательство