— Ты никогда не будешь настоящей матерью моему сыну, — свекровь холодно провела взглядом по моей растянутой футболке. — Ты просто инкубатор, выполнивший свою функцию.
— А вы кто? — я сжала ручку коляски так, что кости побелели. — Директор музея восковых фигур? Потому что мой ребенок — не экспонат.
— Он — наследник. И мы готовы заплатить любые деньги, чтобы стереть тебя из его жизни.
Я посмотрела на мужа. Его молчание было громче любого выстрела.
***
— Мы с мамой решили, что нашего сына Толю назовем Романом в честь деда, — голос Максима прозвучал так буднично, словно он объявил не о судьбе новорожденного человека, а о том, что завезли бананы в ближайший супермаркет.
Катя стояла в предвыписной палате, держа на руках туго спеленутый сверточек, от которого пахло молоком, детским кремом и безграничным счастьем. Всего секунду назад это счастье было полным, бездонным и пугающим своим масштабом. Она смотрела на крошечное личико, на этот смешной сморщенный носик, и внутри у нее все пело: «Степа, Степа, Степаник мой». Они же договорились! Она чуть ли не на ушах стояла, доказывая, что Степан — это имя основательное, но при этом мягкое, как раз для ее толстощекого бутуза.
И вот этот ушат ледяной воды. Нет, не воды. Киселя. Густого, тягучего, под названием «Мы с мамой решили».
Катя медленно подняла на мужа глаза. Он сиял. Не той виноватой улыбкой человека, который только что подложил свинью, а широкой, победной улыбой добытчика, принесшего в пещеру мамонта. Рядом с ним стояла его мама, Валентина Викторовна. В ее ухмылке читалось безраздельное торжество. Кате вдруг показалось, что за ее спиной должен быть развиваться невидимый стяг с гербом их семьи: скрещенные кошельки и снобизм на фоне заводских труб.
— Толей? — прошептала Катя, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. — Романом? Ты о чем вообще?
— Ну да, — Максим потянулся погладить сверток, но Катя инстинктивно прижала его к себе. — В честь моего деда. Папиного отца. Это такая традиция, Кать. Честь большая.
— Традиция? — Катин голос набирал громкость, сметая на своем пути остатки послеродовой эйфории. — А традицию «не быть послушным сыночком своей мамочки в тридцать лет» мы когда введем? Мы же все обсудили! Степан! Мы с тобой месяц спорили, я чуть не подбила тебе глаз подушкой, когда ты предлагал «Анатолия» в шутку! И ты тогда сказал: «Ладно, ладно, Степан так Степан, лишь бы не запорол мне глаз!» Я тебе что, зря целилась?
Она пыталась шутить. Это был ее защитный механизм. Когда мир летел в тартарары, ее мозг начинал генерировать абсурдные сравнения. Максим в ее глазах сейчас был похож на большого, доброго сенбернара, который только что разбил хвостом любимую вазу и никак не может понять, почему хозяйка не разделяет его восторга по поводу получившегося произведения искусства.
— Катя, не надо истерик, — вступила Валентина Викторовна медовым, ядовитым голосом. — Ты же понимаешь, какая это ответственность — назвать ребенка в честь основателя нашей династии. Роман Викторович был великим человеком. А «Степан»… это как-то… простонародно.
«Простонародно», — пронеслось в голове у Кати. Ага, а мы, выходит, простонародье. Сидели бы вы, дорогая свекровь, в родзале восемь часов с анальгином вместо эпидуралки, как я, вот и посмотрела бы, насколько «простонародны» мои усилия произвести на свет вашего «аристократичного» наследника!
— Максим, — Катя говорила уже сквозь зубы, глядя исключительно на мужа. — Мы. Договорились. Степан. Или, на худой конец, Елисей, как вариант. Но не Толя! И уж тем более не Роман! Ты мне клялся, что имя «Роман» ты ненавидишь с детства, потому что тебя в пионерлагере дразнили «Ромашкой»!
Максим смущенно покраснел и откашлялся.
— Ну, детство… прошло. И вообще, мама права. Это важно для семьи. Для папы.
— О, да! — Катя закатила глаза. — Для папы, который видел сына три раза за всю мою беременность и на вопрос «как я себя чувствую» отвечал: «Главное — думай о наследнике». Я что, в средневековой саге оказалась? Сейчас слуги в ливреях за нами приедут?
В этот момент дверь палаты приоткрылась, и на пороге появилась мама Кати, Ольга, с огромным букетом роз и воздушным шаром в виде аиста. Ее лицо, сияющее от счастья, помрачнело ровно за три секунды, за которые ее родительский радар считал атмосферу в комнате.
— А что тут у вас? — весело спросила она, пытаясь разрядить обстановку. — Малыша уже на руках держите, а я цветы собирала!
— Ольга, милая, — Валентина Викторовна повернулась к ней с театрально-радостным вздохом. — Мы как раз сообщили Катюше радостную новость. Ваш внук будет носить имя Роман! В честь моего свекра.
Лицо Ольги стало похоже на экран телевизора с заевшей кассетой. На нем попеременно сменялись улыбка, недоумение и легкая паника.
— Роман? — переспросила она. — Но вы же… Степана хотели. Степан — это так мило, Степашка…
— Степашка — это хомяк из телепередачи, дорогая, — мягко парировала Валентина. — А наш мальчик — продолжатель рода.
Катя посмотрела на мать, умоляя о поддержке. Внутренний монолог ее бился в истерике: «Мама, да скажи же что-нибудь! Скажи, что это бред! Что мы не отдадим моего сына в секту почитания деда-Романа!»
Но Ольга, поймав взгляд Валентины Викторовны — взгляд, полный спокойной, денежной уверенности, — лишь растерянно улыбнулась.
— Ну… Роман… Имя, конечно, солидное. — И, помолчав, добавила, глядя на сверток: — Ромашкой мы его будем звать.
Это была ее маленькая попытка саботажа. Жалкая, но хоть какая-то.
Максим, видя, что накал страстей немного спал, снова попытался прикоснуться к сыну.
— Давай я его подержу, папой буду.
— Подожди, — Катя отвернулась. — Я сначала хочу понять, кто его папа. Тот, с кем я выбирала имя Степан, или тот, кто «с мамой решил», что он будет Толей Романом. Пока непонятно. Может, у него и папы-то два разных?
Она шутила. Но в глазах у нее стояли слезы. Она смотрела на это маленькое, беззащитное существо, которое уже успели обременить грузом чужих амбиций, семейных традиций и откровенного манипулирования. И понимала, что битва за имя Степана была проиграна. Но война за ее сына только начиналась.
***
Дорога от роддома до дома напоминала кортеж из траурной процессии. Катя сидела на заднем сиденье машины, прижимая к груди сверток, который теперь ассоциировался у нее не столько с сыном, сколько с яблоком раздора, катящимся по коридорам родильного отделения. Максим молча рулил, а Валентина Викторовна, устроившись на пассажирском сиденье, раздавала указания голосом, привыкшим командовать парадом.
— Осторожнее на лежачем полицейском, Максим! Ты везешь не мешок с картошкой, а наследника! Катюша, не души ребенка, ему дышать надо. И не качай так интенсивно, у него вестибулярный аппарат формируется. Хотя, что я говорю, вам, молодым, этого не понять.
Катя смотрела в окно, пропуская мимо ушей этот поток сознания. Она мысленно представляла, как открывает дверцу на полном ходу и делает ноги. Но куда бежать с новорожденным «наследником»? В цирк? Их бы с радостью взяли как аттракцион «Мать-одиночка и ее трагедия имени».
— Мам, — тихо сказала Катя, глядя в затылок свекрови, — а вы не боитесь, что дед Роман с того света возьмет да и объявится, если мы назовем мальчика в его честь? Мало ли, традиция традицией, а полтергейст в придачу — это уже перебор.
Валентина Викторовна обернулась, ее лицо выражало легкое недоумение, смешанное с брезгливостью.
— Катюша, не говори ерунды. Роман Викторович был человеком глубоко религиозным и прагматичным. Он скорее бы одобрил наше решение, чем стал являться в виде призрака. Хотя, — она многозначительно взглянула на Катю, — возможно, он бы кое-кому намекнул на необходимость держать язык за зубами.
Максим нервно потер ладонью лоб.
— Катя, ну хватит уже. Все решилось. Давай без этих шуток.
— Каких шуток? — удивилась Катя. — Я абсолютно серьезно. Представляешь, сидишь ты ночью, кормишь Толю-Романа, а тут из шкафа доносится: «Не тем именем назвали! В наше время детей в честь великих революционеров называли!» Я просто хочу морально подготовиться.
Ольга, сидевшая сбоку и до этого хранившая гробовое молчание, фыркнула, но тут же сделала вид, что подавилась.
Наконец, они добрались до дома. Катя, чувствуя себя так, будто ее привезли на казнь, медленно проследовала в квартиру. Воздух в гостиной был густым и неподвижным, словно его специально законсервировали для создания атмосферы нерушимого семейного уюта, который вот-вот даст трещину.
— Ну вот и дома, — объявил Максим, пытаясь вернуть в голос бодрость. — Теперь можно и отпраздновать. Я шампанское купил.
— Шампанское? — Катя аккуратно уложила сына в заранее приготовленную колыбельку. — А я думала, мы кровью врага будем клясться в верности роду Романов. Шампанское как-то банально.
Максим вздохнул и пошел на кухню за бокалами. Валентина Викторовна, тем временем, устроила ревизию детской комнаты.
— Ой, что это за цвет? — она указала на желтую стену. — Это же цвет… несварения. Надо было делать в пастельных тонах. Эти зверюшки выглядят так, будто их на спор сшили из старых носков. Надо будет заказать из Англии, у них там чувство стиля развито.
Катя повалилась на диван, закрыв глаза. Она чувствовала себя так, будто ее только что выпустили из клетки с тиграми, а те, недолго думая, решили переехать к ней жить.
— Знаешь, Макс, — сказала она, когда он вернулся с бокалами, — мне кажется, твоя мама уже видит в нашем сыне не ребенка, а мини-версию твоего деда. Скоро она потребует, чтобы он носил костюм-тройку и читал лекции по экономике.
Максим налил шампанское, избегая смотреть жене в глаза.
— Не драматизируй. Мама просто хочет для него лучшего.
— Лучшего? — Катя приподнялась на локте. — Макс, она только что назвала желтый цвет «цветом несварения»! Она собирается перекрашивать стены в комнате моего недельного ребенка! Что дальше? Она потребует, чтобы он в памперсах от кутюр ходил? Или чтобы его коляска была с бронированными стеклами и встроенным мини-баром для няни?
Ольга, стоявшая в дверях, не выдержала и рассмеялась.
— Ну, Катя, броня — это, может, и лишнее, но мини-бар для няни — идея неплохая. Я бы себе такой хотела.
Валентина Викторовна вышла из детской с видом полководца, составившего план захвата крепости.
— Итак, — начала она, — я составила список необходимого. Во-первых, нужно сменить цвет стен. Во-вторых, заказать новую коляску. Та, что у вас, выглядит так, будто ее собирали на коленке в подвале. В-третьих, имя. Мы уже подали документы на регистрацию. Роман.
Катя медленно поднялась с дивана. В ее глазах плескалась смесь ярости и отчаяния.
— Позвольте уточнить, — сказала она, и ее голос дрожал, хотя она изо всех сил старалась этого не показывать. — Вы уже ПОДАЛИ документы? Без моего согласия? Без моего, материнского, «да»?
Максим потупил взгляд.
— Катя, мы же договорились…
— ДА КОГДА МЫ ДОГОВОРИЛИСЬ? — сорвалась она. — В какой вселенной? В параллельной, где я — безмолвная тень, одобряющая кивающая голова? Мы с тобой не договаривались, Максим! Тебе и твоей маме показалось, что я согласна, потому что я не кричала и не била посуду! Но я сейчас восполню этот пробел!
Она схватила со стола первый попавшийся предмет — оказалось, это была пустышка — и швырнула ее в стену. Пустышка жалко отскочила и покатилась по полу.
— Ой, — сказала Ольга. — Это, наверное, символично. Ребенок отказывается от утешения.
Валентина Викторовна холодно наблюдала за этой сценой.
— Катюша, истерики — удел слабых. Ты теперь мать. И жена. Твоя задача — поддерживать семейные устои, а не разрушать их.
— Какие еще устои? — закричала Катя. — Устой «мама всегда права»? Устой «сынок, будь хорошим мальчиком и не перечь»? Вы знаете, что ваш сын в тридцать лет боится матери как огня? Он смотрит на тебя, как кролик на удава!
Максим нахмурился.
— Катя, хватит оскорблений.
— Это не оскорбления, это констатация факта! — она подошла к нему вплотную. — Ты боишься ее! Ты боишься сказать «нет»! Ты готов отдать собственного сына на растерзание семейным традициям, лишь бы мамочка не надула губки! Ты знаешь, как мы будем звать нашего второго ребенка, если он родится? В честь твоей бабушки! Клавдия! Представляешь? Клавдия! Это имя для таксы, а не для человека!
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь сопением младенца в колыбельке. Катя стояла, тяжело дыша, глядя на мужа, в глазах которого плескались вина и растерянность. Она понимала, что проиграла этот раунд. Но она также понимала, что это была лишь первая битва в большой войне. Войне за право ее сына быть самим собой, а не тенью давно умершего деда.
— Знаешь что, — тихо сказала она, — называйте его как хотите. Роман, Толя, Клавдия… Но запомните: это мой сын. И рано или поздно он вырастет и сам решит, кем ему быть. И если он захочет сменить имя на Степана, я буду первой, кто его поддержит.
С этими словами она повернулась и вышла из комнаты, оставив всех в ошеломленном молчании. Война была объявлена.
***
Прошла неделя. Семь дней, за которые квартира превратилась в театр военных действий, где пахло не порохом, а детской присыпкой, смешанной с ароматом холодной войны. Катя и Максим перемещались по комнатам, как призраки, избегая прямых взглядов и разговоров длиннее «передай соль». Главным полем боя стала детская, где на столе лежало официальное свидетельство о рождении с именем «Роман». Катя всякий раз, проходя мимо, делала крюк, словно этот документ был заминирован.
Ребенок, не подозревая о развернувшейся вокруг него драме, в основном спал, кушал и демонстрировал миру забавные гримасы. Катя, глядя на него, мысленно вела с ним диалоги.
— Ну что, Ромашок, — шептала она, кормя его ночью, — как тебе твое новое, пафосное имя? Не давит? Может, все-таки Степой представимся? А то Роман Максимович… Звучит как молодой олигарх, укравший у меня последние крошки счастья.
Малыш во сне чмокнул губами. Катя приняла это за одобрение.
Ольга, пытаясь навести мосты, приходила каждый день с пирогами и неуместными шутками.
— Ну что, как наш маленький Ромео? — спросила она однажды, заглядывая в детскую. — Не собирается завоевывать мир, как его тезка-полководец?
— Он пока планирует завоевать сосок, мам, — мрачно парировала Катя. — И у него неплохо получается. Это пока его единственная битва, где я на его стороне.
Ольга вздохнула.
— Катюш, ну сколько можно дуться? Имя не главное. Главное, что ребенок здоров.
— Ага, — фыркнула Катя. — Это как сказать: «Не главное, что тебя назвали Клеопатрой, главное — не страдать египетской лихорадкой». Имя — это первый подарок. И мой подарок ему выбросили в мусорный бак, заменив на фамильную реликвию с пыльного чердака.
Вечером того же дня раздался звонок в дверь. Максим пошел открывать. Катя, сидя в гостиной с ребенком на руках, услышала знакомый медово-ядреный голос. Валентина Викторовна. С пустыми руками она никогда не приходила. На этот раз она несла огромную коробку с игрушками, каждая из которых выглядела так, будто ее тестировали на предмет образовательной ценности и отсутствия вредных пигментов.
— Здравствуйте, родные! — возвестила она, проходя в зал. — Я принесла развивающие комплексы для Романа. Это для моторики, это для цветовосприятия, а это, — она извлекла из коробки черно-белую погремушку аскетичного вида, — для формирования эстетического вкуса. Никаких этих вульгарных ярко-розовых зайцев.
— Спасибо, — сухо сказала Катя. — А то я уже думала, как бы ему не испортить вкус моим вульгарным материнским молоком.
Валентина Викторовна проигнорировала реплику, усадившись на диван с видом королевы, инспектирующей владения.
— Как наши успехи? Спит по графику?
— Он пока не умеет читать графики, — ответила Катя. — Предпочитает спонтанность. Как джазмен.
— Непорядок, — покачала головой свекровь. — Режим — основа дисциплины. Роман Викторович всегда говорил: «Жизнь — это конвейер. Любое отклонение — брак».
— Утешительно, — проворчала Катя. — Значит, мой сын — бракованная партия. Уже в две недели. Рекорд.
Максим, стоявший у окна, нервно потер переносицу.
— Мама, давай не сейчас. Все устали.
— Усталость — не оправдание для бессистемности, — отрезала Валентина Викторовна. — Кстати, о системе. Я договорилась о его первом фотосеансе. В субботу. В ателье «Элегант». Нужны будут приличные снимки для семейного архива.
Катя медленно подняла на нее глаза.
— Фотосеанс? Ему две недели, он похож на сморщенного розового хомяка, который только и умеет, что пукать и плакать. Какой еще фотосеанс?
— Катюша, не будь вульгарна, — поморщилась свекровь. — Это исторические кадры. Основатель династии и его продолжатель. Пусть и с временной разницей в несколько десятилетий.
— Ага, — не унималась Катя. — Только у основателя, наверное, усы были, а у продолжателя — молочница во рту. Очень пафосно.
— Катя! — резко сказал Максим.
— Что «Катя»? — она повернулась к нему. — Ты хочешь сказать, что это нормально — таскать новорожденного по фотостудиям, как аксессуар для поддержания семейного мифа? Может, сразу закажем ему визитки? «Роман Максимович. Наследник. Основная деятельность: срыгивание и сон».
Валентина Викторовна встала, ее лицо выражало ледяное презрение.
— Я вижу, ты не хочешь идти навстречу семье, Катерина. Но ты забываешь, что теперь ты — часть этой семьи. И твои… крестьянские замашки… придется оставить за порогом.
— О, — Катя улыбнулась, но глаза ее оставались холодными. — Мои крестьянские замашки. А я-то думала, что кормлю ребенка и не сплю ночами. Оказывается, это я просто удобряю грядки. Спасибо, что просветили.
Свекровь взяла сумочку.
— Фотосессия в субботу в десять. Я за вами заеду. И, Катерина, надень что-нибудь… приличное. Не эти свои растянутые спортивные штаны. В конце концов, на фото будет не только ребенок, но и мать наследника.
Она вышла, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение полного бессилия.
Катя молча смотрела на дверь. Потом перевела взгляд на Максима.
— Ну что, папа наследника? Готов к историческим кадрам? Может, тебе тоже галстук надеть? А то вдруг потомки осудят за несоответствие дресс-коду.
Максим тяжело вздохнул.
— Прекрати, Катя. Просто сфотографируемся и все. Какая разница?
— Какая разница? — ее голос снова начал срываться. — Разница в том, что это МОЙ сын! А не музейный экспонат! Я не хочу, чтобы его жизнь с первого дня превращали в парадную галерею для вашего семейного эго! Он не кукла для твоей мамы!
— Она просто хочет как лучше!
— ЛУЧШЕ ДЛЯ КОГО? — закричала она. — Для него или для ее больного самолюбия? Она уже расписала его жизнь до пенсии? Институт, завод, женитьба на какой-нибудь Снежане-олигархине? А если он захочет стать, не дай бог, художником? Или клоуном? Вы его закопаете в саду рядом с дедом Романом, чтобы не позорил династию?
Она встала и, не сказав больше ни слова, ушла в детскую, захлопнув дверь. Она села в кресло-качалку, прижала к себе сына и закачалась, глядя в темное окно. Война продолжалась. И с каждым днем враг становился все изощреннее. Он не нападал с криками и угрозами. Он медленно, методично обволакивал ее жизнь ватой своих правил, своих традиций, своего «как лучше». И Катя с ужасом понимала, что однажды может просто задохнуться.
Читайте и другие наши истории на канале, для этого достаточно перейти по одной из ссылок:
Очень просим, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)