Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Я просидела дома весь вечер, с чашкой остывшего чая, в которую вцепилась, как в спасательный круг, с книгой, которую не читала, с мыслями, которые кружились, как листья на бешеном ветру.
Слова этой женщины, этой Агаты Великовской, словно яд, проникли в самое сердце и расплескались по душе. Я все прокручивала их в голове и думала: да-да, она сказала правду, все именно так и никак иначе. Разве мог такой мужчина, как Николай, вот так вдруг влюбиться в такую, как я. Милая незаметная Марина не шла ни в какое сравнение с яркой, мгновенно привлекающей к себе внимание всех окружающих Агатой Великовской. Именно таких женщин любят, боготворят, сходят по ним с ума.
Он любит ту версию себя, которую вы ему подарили — будто бы он снова может быть счастлив. Только потом, через неделю или две, он пробуждается от этой влюбленности и снова бежит ко мне…
Через неделю или две он пробуждается от этой влюбленности и снова бежит к ней, к Агате. Пробуждается и бежит… Через неделю или две… Через неделю или две…
Эта мысль засела во мне и крутилась как заезженная пленка. Только на следующий день она сменилась другой: мы с Николаем ведь общаемся гораздо дольше. Уже лето на исходе, а наши встречи и прогулки, кофе по вечерам, разговоры обо всем на свете — всему этому срок не неделя или две. Уже прошло почти три месяца… Да, мы лишь единожды перешли ту грань, которая отделяла наше платоническое чувство от чувствительности, но…
Чем больше я думала о словах Агаты и о наших с Николаем отношениях, тем больше во мне было сомнений.
На третий день, под вечер, когда было уже довольно поздно, я решилась пойти в студию. Сама не знаю, что бы я ему сказала, что хотела услышать от него. Соврать, что пришла на урок? Но по вторникам я никогда не посещала занятий. Да и к этому часу все уроки наверняка закончились.
Тем не менее я шла. Проигнорировала троллейбус и маршрутку, и шла пешком, размышляя над ситуацией, в которой оказалась. Сорокавосьмилетняя влюбленная женщина, которая, как девчонка, боится потерять едва забрезжившее счастья. Нонсенс? Как оказалось, нет.
Я размышляла об Агате. Ее красивой холодности. Ее уверенности. Ее…
Почему она так спокойно говорила о слабости Николая, о его падениях, о его неудачах? Почему не плакала? Почему не дрожала? Почему, в конце концов, выглядела так, будто бы не предупреждает меня, а наслаждается? Если то, что она говорила о себе и Николае, правда, разве не должна она испытывать ревность, раздражение, злость по отношению ко мне?
И тогда в голове мелькнула мысль: а что, если она солгала? Что, если это не правда, а месть?
К студии я подошла в полной уверенности, что Агата зачем-то все это придумала, что Николай вовсе не играл со мной и не собирался меня бросать.
Через стеклянную дверь, я увидела, что в студии горит свет. Войдя внутрь, я услышала тихую музыку, доносящуюся из зала. Это было не танго, а какая-то медленная, заунывная мелодия, больше похожая на колыбельную.
Я замерла прежде, чем сделать последний шаг. Сердце застучало так, что оглушило меня.
Я подошла к двери. Она была приоткрыта, лишь на ладонь, но этого хватило, чтобы заглянуть и увидеть…
Увидеть их.
Они танцевали.
Не как учитель и ученица. Не как бывшие супруги. А как пара, которая давно и хорошо друг друга знает. Знает, как дышит другой, как он двигается, как бьется его пульс.
Агата в черном платье, с волосами, откинутыми назад.
Николай был в рубашке с закатанными рукавами. Лица его я почти не видела, но могла представить по тому, как его рука лежала на ее талии, какими глазами он смотрит на нее. Такими же, какими смотрел на меня.
Сердце глухо ухнуло и, кажется, остановилось…
Я увидела, как Агата прижалась к груди Николая, а потом они потянулись друг к другу… Смотреть дальше я не стала — знала, что за этим последует поцелуй.
Тихо ступая, я попятилась, потом развернулась и почти бегом выскочила из студии. В тот миг во мне словно что-то сломалось. Наверное, так рвется последняя надежда, а может, именно так ставится последняя точка…
Слишком много интимности было в их танце, слишком много понимания и родства. Сомнений больше не было: я лишь проходящий корабль в его гавани, а она… К ней он возвращался всегда.
На улице снова хлестал дождь. Ветра не было, и потоки воды тихо падали с неба на землю, тепло и медленно. Как слезы, которых я отчего-то не могла пролить.
И тогда, шагая по мокрому асфальту, с волосами, слипшимися от дождя, в промокшей насквозь блузке, которую я купила специально для танцев, я услышала, как внутри меня эхом звучат те самые слова, что так часто внушал мне бывший муж:
— Ты никому не нужна. Ты неинтересная. Ты некрасивая. Ты обыденная.
Ему вторили голоса подруг:
— Танцы? В твоем возрасте? — смеялась Лариса, поднимая брови. — Ты что, Марин, хочешь замуж за танцора? Да кто тебя возьмет? В нашем возрасте уже не женятся.
— Ты уже стара для танго, — шептал внутренний голос, который я так долго пыталась заглушить. — Ты стара для любви. Ты стара для близости. Ты стара для надежды.
И вот теперь, когда я уверовала, что это не так, что все они ошибались, когда я почувствовала, как тело снова стало моим, когда я впервые за двадцать лет почувствовала, что могу быть желанной, — теперь все рухнуло.
И Николай тут вовсе ни при чем. Он всего лишь мужчина. Во всем виновата я сама. Не нужно было быть такой наивной. Не нужно было надеяться. Не нужно было…
— Господи, какая же ты глупая, — покачала я головой.
Поверила в чудо. Поверила в то, что любовь может прийти не в юности, не в расцвете, а тогда, когда большинство женщин уже начинают думать о вечном, когда кожа уже не такая гладкая, когда волосы седеют, когда сердце бьется не потому, что чего-то желает, а потому что привыкло биться.
Может, доверчивость — это не доброта души, а ее слабость?
Может, желание верить — это не надежда, а глупость?
Может, влюбиться в сорок восемь, почти в пятьдесят, — это не смелость, а жалость к себе?
С каждым шагом я чувствовала, как что-то внутри сжимается, как будто бы я возвращаюсь в старую квартиру, к тому дню, когда Алексей, муж, пришел домой и сказал:
— Марин, давай разведемся? Я встретил другую женщину, молодую и красивую. Я с ней снова живу, снова дышу, снова мечтаю».
— А как же я? — спросила тогда я, обхватив себя руками.
— А что ты? Ты — прошлое, которое стало мне безразлично. Ты уже слишком стара, чтобы мужчина рядом с тобой чувствовал себя мужчиной…
Наверное, Лёша был тогда прав. Он всегда прав…
В сумочке завибрировал телефон. Я достала его и бросила взгляд на экран. Звонил Николай. Зачем он звонит? Хочет уйти красиво или хочет посмеяться над немолодой глупой женщиной?
Я сбросила звонок, а потом отключила телефон.
Я не хотела ни последнего прости, ни упреков, ни слез. Не хотела больше слышать, не хотела ни во что верить и уж тем более не хотела надеяться.
Не хотела видеть, как танцуют те, кто создан друг для друга, а я всего лишь тень, мелькнувшая на краю их счастья.
Глава 9
Он звонил снова. Не в ту же ночь, не на следующий день, когда еще можно было счесть это упрямством или вспышкой чувства, а спустя несколько дней, когда тишина между нами уже окрепла, как лед на реке в середине зимы.
Я смотрела на экран телефона, на имя, высветившееся в полумраке комнаты, как на призрак из прошлого, на что-то, что не должно было вернуться, на воспоминание, которое я сама пыталась похоронить.
Наверное, можно было бы заблокировать его или просто не отвечать, но разве это не инфантильно? Вот бы посмеялся Алексей. И Агата вместе с ним.
Я долго сжимала телефон, разрываясь сомнениями, но все же ответила на звонок.
— Алло, — вежливо, но сухо сказала я, и голос мой прозвучал чуждо, я даже не узнала его.
— Марина, — произнес Николай, и в этом слове, в моем имени, было столько всего: и вопрос, и тоска, и осторожная надежда.
Я почувствовала, как что-то внутри сжимается, как заскребла о душу надежда, но я тут же попыталась ее отогнать, вспомнив разговор с Агатой и их танец, случайной свидетельницей которого я стала.
— Ты не приходишь на занятия, — сказал Николай, нарушив тишину. — Что-то случилось? — В его тоне не было вопроса, он будто бы констатировал факт, который и так хорошо известен.
Зачем ты звонишь, хотела крикнуть я? Чтобы убедиться, что я не из тех навязчивых женщин, что, будучи отвергнутыми, все равно продолжают просить и умолять о крохах любви? Или чтобы перед самим собою не чувствовать вины?
— Я заболела, — ответила я, и ложь вырвалась легко, как будто бы я давно ее заготовила, как будто бы болезнь была единственным достойным оправданием для того, чтобы исчезнуть, чтобы не признавать правду: я боюсь, я сломлена, я поверила в нас, в тебя, и теперь мне стыдно за свою наивность.
— Заболела? — переспросил он, и в его голосе прозвучало волнение, такое искреннее, что оно меня удивило. Неужели он беспокоится обо мне? — Может, тебе что-то нужно? Лекарства? Я могу купить. Или, может, нужно вызвать врача? Просто скажи.
— Нет, — сказала я довольно резко. — Мне ничего не нужно. Я справлюсь одна.
— Одна? — переспросил он.
— Да, ты же знаешь, я теперь всегда одна.
Между нами повисла пауза, в которую я успела пожалеть, что произнесла вслух это «я теперь всегда одна». Оно прозвучало упреком. Это во мне говорила та глупая, та наивная, та некрасивая женщина, которой я всегда себя ощущала и о которой забыла на краткий миг рядом с ним, Николаем.
— Но ты придешь, когда поправишься? — спросил он наконец, и в этом вопросе не было требования, не было давления, а было предложение, как будто бы он протягивал мне руку, перекидывал мостик к тому, что между нами было, к тому, что еще можно было спасти, если бы я только сказала «да».
— Вряд ли, — ответила я. — Танго… Танго не для таких, как я.
— А для кого? — спросил он, и в этом вопросе не было гнева или обиды, а искреннее недоумение, как у человека, который не понимает, как можно считать себя недостойной жизни, любви, движения, просто потому что годы наложили морщины, а судьба — шрамы.
— Для молодых, — сказала я. — Для тех, у кого еще все впереди. Для тех, кто не боится быть собой.
— А ты боишься?
— Я не боюсь, — прошептала я. — Просто… Просто…
И я отключила телефон. Не попрощавшись, не дав ему сказать последнее слово. Не договорив. Просто оборвала связь, как обрывают нить, которая слишком туго натянута.
Однако, поговорив с Николаем, я почувствовала себя легче. Я ведь и правда кое-что поняла о себе: я больше не боюсь быть самой собой. Да, я не грациозная героиня какого-нибудь любовного романа. Я не из тех, от кого мужчины не могут оторвать глаз. Я не та, ради кого совершают подвиги и безумства. Но я — это я. Женщина, которая больше не позволит считать себя никчемной и не позволит другим диктовать ей, как ей следует жить.
***
Прошло две недели. Я жила, как жила до встречи с Николаем, до встречи с танго: по расписанию, по привычке, по инерции.
Утренний кофе. Работа. Вечерний чай. Книга. Телевизор. Окно. Все было на своих местах.
Я не включала танго. Спрятала в дальний угол шкафа блузку и юбку, в которых ходила на танцы, и то красное платье, в котором собиралась танцевать вместе с Николаем на милонге, куда он меня пригласил. Эта должна была стать моя первая вечеринка в стиле аргентинского танго. Я ждала ее с трепетом, ведь одно дело приходить в студия в качестве ученицы, и совсем другое — выйти на танцпол вместе с партнером и просто потанцевать.
Вздохнув, я убрала на верхнюю полку шкафа афишу-приглашение. Нет, милонга теперь не для меня.
Я думала, что забуду… Нет, ни о Николае, а о танго, а через это и о нем тоже. Не сразу, но постепенно.
Однако по утрам, я просыпалась и понимала, что лежу в позе, в которой танцевала: с рукой на груди, как будто бы кто-то должен ее взять, изогнув бедро, как будто готовилась сделать первый шаг.
Как-то мне позвонила Лариса.
Лариса, которая смеялась, когда я сказала, что пойду на танго, которая говорила, что в нашем возрасте это глупость и сумасшествие.
— Слушай, — сказала она, и в голосе ее звучало что-то новое, почти восторженное. — Я… я тоже записалась.
— На что?
— На танцы! На сальсу! В центре, на Тверской. Круто, правда? Там такой учитель — глаз не оторвать.
Я замерла, пытаясь переварить услышанное. Лариса и сальса? Серьезно?
— Ты?
— Ну да! А что? — хмыкнула она. — Почему бы и нет?
— А кто же говорил, что в сорок восемь уже поздно? Что танго — это для дураков? Что я буду выглядеть глупо?
Она засмеялась.
— Ну, Марин, это ж шутка была! Я же не думала, что ты всерьез обидишься на мои слова!
— Значит, сальса?
— Ага! И знаешь, у меня классно получается. Хочешь, тоже приходи? Я скину тебе адрес.
Я распрощалась с подругой, и в этот момент вдруг поняла: я хочу танцевать. Николай говорил, что у меня талант. Говорил, что если у человека есть талант, то неважно, во сколько он начнет танцевать. Я и сама чувствовала, что у меня легко получается. Танцуя, я не чувствовала, что совершаю лишь движения под музыку, что дергаюсь, что неумело и механически повторяю па за учителем — в музыке я плыла, я ее впитывала каждой клеточкой тела.
Сальса? Нет, я хочу танцевать аргентинское танго. Пусть не в «Fuego», пусть не с Николаем. На них свет клином не сошелся.
Я начала искать. Танго. Студии. Москва. Взрослые. Начинающие. Продолжающие. Любители. Профессионалы. «Парадисо», «Милонга», «Танго-клуб «Столица», Студия «Огонь», «Буэнос-Айрес на Калужской», «Аргентинская страсть»…
Оказалось, что Москва танцует, и не только Москва. Сотни и тысячи людей двигались в ритме танго.
Сайты, фото, отзывы. Я кликала и читала, просматривала видео. Но все было… чужим. Все не то.
В отчаянии я закрыла глаза и осознала: танго и он были для меня единым целым. Мои попытки вернуться в танго — это желание найти его. Не как мужчину. Не как любовника. А как человека, который впервые за долгое время посмотрел на меня и сказал: «Ты создана для этого».
Вечером я переоделась в красное платье, в то самое, что задвинула в глубину шкафа, и пошла в парк, где сегодня проходила милонга. Наверное, подсознательно я надеялась, что Николай тоже придет туда. Внутренний голос шептал: «Он, может, и придет, но придет с ней». Но какое-то шестое чувство подсказывало: Агаты там не будет. Она не танцует танго.
Парк был огромный, и чем дольше я шла, в своем красном, таком ярком и таком красивом платье, тем быстрее улетучивалась моя решимость. Я ловила на себе взгляды прохожих, отмечала, что мужчины провожают меня глазами и смотрят с восхищением.
Чтобы перевести дух и понять, туда ли я все же пришла, ведь не слышала ни звуков музыки, ни шума, который обычно сопровождает вечеринки, я села на скамейку. Закрыла лицо руками, считая до десяти… до двадцать… до пятидесяти…
— Можно? — раздался рядом мужской баритон с приятной хрипотцой.
Я вздрогнула и, не убирая рук от лица, кивнула…
Глава 10
Я брел по парку, сам не зная куда. Сегодня здесь проходила милонга. Та вечеринка аргентинского танго, на которую я пригласил Марину еще тогда, давно… Кажется, в другой жизни. Еще до того, как она «заболела», до того, как сказала, что танго не для нее, до того, как решила меня бросить и отключила телефон.
Наверное, можно было бы задаваться вопросами, злиться, обижаться, ненавидеть, но я испытывал лишь сожаление. Сожаление, что не смог сделать так, чтобы Марина не усомнилась ни во мне, ни в моей искренности.
Я бродил по парку, как бродят те, кто потерял не просто человека, а весь смысл жизни, не просто любовь, а ту последнюю соломинку, за которую еще можно держаться, чтобы не скатиться в пропасть.
Да, я собирался пойти на милонгу, просто потому что оставаться в этот вечер в одиночестве пустой квартиры не было никаких сил. Я знал, что до вечеринки не дойду. Танго без Марины стало пресным.
Шаг, еще один шаг… И я увидел ее.
Марина сидела на лавке, под старым кленом. На ней было темно-красное платье. Этой женщине чрезвычайно шел красный. Он лишь подчеркивал ее природную красоту, но никогда не делал вульгарной.
Она поставила локти на колени и спрятала лицо в ладонях. Что она здесь делает? Пришла танцевать? Гуляет? Прячется от одиночества? А может… Может, она пришла сюда, как и я, в надежде встретиться?
Я подошел медленно. Сердце учащенно билось и от волнения, и от страха, но больше всего от странного, почти забытого чувства — от надежды, что мы с ней дышим в унисон…
— Можно? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось бы, как будто бы я боялся, что один громкий звук разрушит хрупкое равновесие.
Она кивнула, не убирая ладоней от лица.
Я сел. Мы долго молчали. Потом Марина выпрямилась, положила ладони на колени, расправила плечи и посмотрела вдаль, туда, где между деревьями уже начали сгущаться тени.
— Я должен тебе рассказать, — сказал я наконец, и слова, вырвавшиеся наружу, были не оправданием, но просьбой выслушать. — Про Агату. Про то, что было.
Она не посмотрела на меня, но я знал: она слушает.
— Я любил ее без памяти. Без разума. Как любят в юности, когда думаешь, что любовь — это все, что есть в жизни, и что потерять ее — значит умереть. Она была красивой. Блистательной. Обворожительной. Той, кого замечали все, кого встречали аплодисментами, как истинную королеву. Но я ошибся и в ней, и в своих чувствах. Остальное ты знаешь. Она изменила мне. Я много и долго пил… А танго… Танго заставило меня снова дышать. Но только с тобой я понял, что дышать танго лучше, когда им дышат двое.
— Я знаю, что ты до сих пор любишь ее и всякий раз возвращаешься к ней, — тихо сказала Марина.
Я нахмурился.
— Не знаю, с чего ты сделала такие выводы, но я не только не люблю Агату, но всякий раз, когда вижу ее, испытываю гадливое чувство брезгливости.
Марина вскинула на меня удивленные глаза, полные тоски.
— Ты… не любишь ее? — спросила она, и в этом вопросе было столько страха, столько боли, столько желания поверить.
— Нет, — сказал я тихо, но твердо. — Агата в прошлом. Я виноват в том, что долго не понимал этого. Но когда в моей жизни появилась ты, я осознал, что Агата — прошлое, покрытое пеплом.
— Но я — обычная женщина, а она — звезда. Красавица. Разве можно ее променять на такую, как я?
— Любят ведь не обертку, — сказал я. — Любят тот свет, что внутри. Огонь, заточенный в сосуде. В тебе этот свет, этот огонь есть. А Агата… Она лишь сосуд, с пустотой внутри.
Я видел, что глаза Марины заблестели непролитыми слезами.
— А как же поцелуй? Я видела… вас. В студии.
— Поцелуй? — поморщился я. — Она прильнула ко мне. Я оттолкнул ее. Вот и весь поцелуй. Мне жаль, что ты увидела ту сцену, и жаль, что, видимо, не досмотрела ее до конца.
Марина кивнула, а я протянул ей руку.
— Прости, что позволил Агате снова появиться в моей жизни и разрушить то, что мы начали строить.
— Нет, это ты меня прости. Прости, что сбежала, как девчонка, и не нашла в себе сил поговорить. Я такая никчемная. Всегда сомневаюсь в себе, — произнесла она с горечью.
Я сжал ладонь Марины, а потом поднес ее к губам и поцеловал.
— Мы можем и дальше позволять Агате вставать между нами, — сказал я, — а можем… Можем, научиться говорить и слушать друг друга. В танце у нас это получается.
— Думаешь, и в жизни получится?
— Впервые я в этом уверен.
Я встал и потянул Марину за собой.
И в этот миг, будто бы по волшебству, издалека до нас донеслись первые аккорды знаменитой La Cumparsita, мелодии, которой заканчиваются все вечеринки аргентинского танго.
— Кажется, мы опоздали на милонгу, — сквозь слезы улыбнулась Марина.
— Нет, мы пришли как раз вовремя.
Я сжал ее ладонь одной рукой, а вторую положил на талию.
— Потанцуешь со мной?
— Здесь?
— Танго можно танцевать везде, лишь бы был твой партнер.
Мы встали и начали делать первые шаги, не замечая взглядов прохожих, улыбавшихся нам, смотревших удивленно, снимавших нас на телефон.
Мы двигались рука в руке и видели только глаза друг друга.
Мы танцевали не как учитель и ученица. Не как люди, чьи отношения попытались сломать. А как двое человек, кто нашел друг друга после обрушившегося на мир цунами.
И в этом танце, смотря в глаза Марины, я понял: любовь — это не безоблачная эйфория, не когда нет боли. Это когда ты идешь сквозь нее.
Рука в руке. Сердце к сердцу.
А музыка… Музыка не заканчивается. Она всегда с нами.
Конец