Восьмидесятые катились к закату, а корабль «Профессор Щукин» шел на юг, к африканским берегам. Порт назначения — Мапуту, столица республики Мозамбик. За кормой, в свинцово-синей воде, растаяла родина, а впереди, за линией горизонта, ждала жаркая, незнакомая жизнь. Небо было бескрайним и пустым, если не считать ленивых, почти неподвижных чаек, сопровождавших судно с криками, похожими на скрип ржавых снастей.
Елена, чуть за тридцать, начальник продовольственной службы, стояла у иллюминатора. В этом году уже ходили на Кубу. Она вспоминала Гавану, где музыку можно было потрогать руками, а воздух был густой и сладкий от аромата цитрусов, гниющих прямо под ногами. «Зачем убирать? — смеялись местные. — Русские привезут всё, что нужно». Она видела, как суда из других стран, не получив твердых гарантий оплаты, разворачивались и уходили обратно в открытое море. А их, советские корабли, всегда ставили под разгрузку. Это наполняло ее странной гордостью, смешанной с горечью.
Шторм настиг их внезапно. Судно било и швыряло, как скорлупку. Елена лежала в каюте, чувствуя себя выжатым лимоном. Казалось, душа вот-вот покинет измученное тело. В дверь постучали.
— Елена Ивановна, можно?
Вошел новый корабельный врач, Владимир Львович. Молодой, интеллигентный, с умными карими ( слегка навыкате), немного уставшими, глазами.
— Ну как самочувствие? Может, лекарство дать? — участливо спросил он, присаживаясь на краешек койки. — Я и сам, знаете ли, от морской болезни страдаю. Не щадит она никого.
Елена, не поворачиваясь к нему, прохрипела в стену:
— Владимир Львович, я сейчас блюю дальше, чем вижу.
Он мягко рассмеялся:
— Колоритно. Что ж, если станет совсем невмоготу, моя дверь напротив вашей, через коридор. Не стесняйтесь.
Как только доктор вышел, Елена с трудом оторвала голову от подушки. Лежи не лежи, а вставать надо. Сегодня ее очередь печь хлеб. На судне это называлось «подработкой» — женщины по очереди занимались выпечкой, помимо своих основных обязанностей. Сначала она побаивалась: выпечь хороший, пышный хлеб — целое искусство. Но со временем у нее стало получаться. В отличие от Надьки Ермаковой.
Как-то раз к ней подошел боцман, почесывая затылок:
— Елена Ивановна, ну научи ты Надю хлеб печь, а то он у нее, как кирзач, подошвенный! Есть невозможно.
— Та же мучка, да не те ручки, — вздохнула тогда Елена.
Но Ермакова была специалистом в другом деле. Лена догадывалась, что за этот рейс Надька заработает больше иного моряка, хоть и числилась скромной буфетчицей. Та сначала заручилась поддержкой капитана и старпома, сняв с них «пробу», а потом пошла «по рукам». Обслуживала только женатых — их проще шантажировать в случае неуплаты. Деньги со всех получала после рейса. А с холостого что возьмешь? Он может и не рассчитаться.
Перед обедом Владимир Львович, как и полагалось, читал экипажу лекцию о вреде разврата и пользе воздержания. А вечером, в своей каюте, он говорил совсем иное.
— Польза воздержания — это брехня, Еленочка, — шептал он, лежа рядом с ней, поглаживая ее невероятно гладкую, загорелую кожу.
Пока они кувыркались на его узкой корабельной койке, в коридоре раздавались шаги и стук в дверь ее каюты напротив.
— Елена Ивановна! Вы где? По накладной вопрос! — доносились голоса.
А они замирали, зажав рты, давясь смехом, чтобы их не услышали. Их связь была тайной для всех.
— Когда придем обратно, ты на палубу не выходи, — сказал он как-то раз, насупившись. — Моя жена тебя сразу срисует. Она в курсе, какие женщины мне нравятся.
Елене становилось обидно и горько от этих слов, но она молча «проглатывала» обиду. Она была в разводе. Муж, Сашка, попался хоть и статный, видный, но без царя в голове. Мог в один вечер спустить в ресторане всю получку, а семья потом целый месяц сидела без денег. Однажды он принес домой вшей( которые водятся ниже талии), и с наглой ухмылкой заявил, что это Лена его наградила.
— У меня, Сашка, всего две, а у тебя — целый рой! — отрезала она тогда, добившись развода.
А после он пришел к ней в коммуналку, пахнущий дешевым портвейном, и сказал: «Давай снова жить. Ведь ты такая некрасивая, кто тебя возьмет, да еще и с ребенком! Кому нужен надкушенный пряник?»
— А ну, пошёл вон! Чтобы я тебя больше не видела! — крикнула она ему в спину, захлопнув дверь.
Он солгал, назвав ее некрасивой. Красотой она не блистала, но был в ней свой лоск, своя изюминка. Большие серые глаза, ясные и печальные, курносый нос, придававший лицу задор, и невероятно гладкое тело. А еще — красивые, сильные, полные ножки, которые так нравились Владимиру Львовичу.
За иллюминатором каюты доктора простиралась бездна — темное, бескрайнее море, по которому бежали лунные дорожки. Здесь, в этом маленьком мире под палубой, кипели свои страсти, строились и рушились свои судьбы. А корабль неумолимо нес их вперед, к новым берегам и старой, как мир, жизни.
*** Окончание завтра.