Солнце, наконец, прорвало серую пелену дождливых дней, разогнав ураганные порывы ветра. Маленький прибалтийский городок, изрезанный сетью каналов, под его лучами оживал. Влажный камень старинных зданий заиграл теплыми оттенками, а густая летняя зелень казалась еще ярче после ливней. Елена Ивановна шла в магазин, вдыхая свежесть. Это место, куда еще недавно пускали лишь по пропускам, теперь манило туристов своей сдержанной красотой и тишиной. Тишиной, которая для нее была лишь видимостью.
У подножия массивных ступеней банка замерли знакомые силуэты. Бывшая невестка, мать ее внука Саши, и ее старший сын – тот самый, что подростком обчистил квартиру Елены, вынеся все золото к часовщику. Невестка одарила ее сладкой, словно прилипшей улыбкой:
– Здравствуйте, Елена Ивановна! По делам банковским. Можно вас, как прежде, мамой звать? – Голос звучал нарочито тепло. – Не хотите с внуком повидаться? Саша вон, в машине своей сидит!
Елена кивнула, промолвила что-то невнятное и прошла мимо, не глядя на припаркованный автомобиль. Глоток воздуха стал резким. Тридцать тысяч – не просто цифра на карточке, которую Саша «увел» раньше. Это был ледяной ком предательства, застрявший в горле. Он не растворялся.
И лишь пройдя несколько шагов до нее дошло: семейка у банка – неспроста. Начался «отлов» зарплаты отчима Саши. Того самого заслуженного офицера, недавно призванного из запаса. Человека, прошедшего ад «горячих точек», увешанного наградами, а теперь командующего морской пехотой где-то на передовой. Пока он воевал, они «дербанили» его деньги. Бабушке было известно: Саша, разъезжая на отцовском подарке – машине, ютился у матери, безуспешно искал работу и на время завязал с девчонками. Искал, видимо, не слишком усердно, раз время находилось стоять у банка.
Уже подходя к своему дому, Елена едва не споткнулась о двух рыжих котов, игравших в догонялки. Вспыхнула в памяти недавняя кошачья эпопея. Сын Юра, за месяц до своего дня рождения, подкинул ей на передержку «красавицу»: серые полосы по белоснежной пушистой шубке, янтарные глаза.
– Приучена, мам, не волнуйся! Пока у нас ремонт, кошка у тебя перекантуется.
Приученность испарилась мгновенно. Квартира Елены, ее уютное, годами налаженное гнездышко, превратилась в поле боя. Пушистая бестия шипела, носилась как угорелая, орала не своим голосом, прячась в самых немыслимых щелях. А потом нашла идеальный «лоток» – хозяйскую двуспальную кровать с дорогим бельем. Без колебаний Елена выбросила все в мусоропровод. Сыну заявила коротко и ясно:
– Срочно новое белье! И подушку!
Компенсировали, конечно. А потом было напоминание о ресторане в честь дня рождения Юры: «Готовься, мам. Тёща моя тоже будет». Вот Елена и шла сейчас в магазин – за кружевной накидкой, присмотренной давно. Хотелось выглядеть достойно. В парикмахерской сделала стрижку – современную, легкую. Дома, глядя в зеркало, увидела женщину с открытым взглядом серых глаз, упрямо вздернутым носом, губами, сложенными бантиком. Морщины крупные обошли ее стороной, чем она тихо гордилась. «Не красавица, – подумала она, – но и не страшная. Еще поживем».
Ресторан находился на списанном корабле, покачивающемся на волнах канала. Стол на восемь персон: сын с женой и тещей, друг сына с супругой, сестра снохи с сожителем. Блеск хрусталя, изысканные блюда, дорогое вино… Атмосфера была праздничной, почти безмятежной, пока именинник, перебрав, не перешел грань. Вытер руки салфеткой, бросил ее куда попало и уставился на мать большими, вдруг по-детски беспомощными карими глазами:
– Мам… Годами мучает… – Голос был громким, пьяно-откровенным. – Почему бросала? На чужих? Бывало месяца четыре, а то и полгода, в море… Я… я так тосковал! Мне тебя не хватало! Жутко не хватало!
Тишина повисла густая, как смоль. Даже стук приборов замер. Все застыли.
Елена Ивановна поднялась. Ноги стали "ватными", подкашивались. Голос сорвался, предательски задрожал, но слова прозвучали четко, отрезая:
– Ну все, сынок. Обиделась. Больше не разговариваю.
Она развернулась и пошла. Потом почти побежала по палубе к выходу. Никто не вскочил, не окликнул, не попытался удержать. Слышались только шум волн о борт корабля и ее собственные шаги, гулкие в этой внезапной пустоте.
Оправданий было много. Развод с пьющим мужем, алименты смешные - по семь рублей в месяц. Молодая маникюрша Лена не хотела влачить с малышом нищенское существование на гроши. Море дало им сытую жизнь, возможность встать на ноги. Она боролась за их будущее, как умела. Но сейчас говорить об этом было поздно. Горькая волна подступила к горлу. Слёзы лились не останавливаясь.
Позже они помирятся. Юра будет говорить что-то про «не знаю, что на меня нашло», просить прощения. Она кивнет, примет его слова. Но тот вопль детской боли, вырвавшийся у взрослого мужчины за праздничным столом, и ее собственная, сжимающая сердце обида – это уже навсегда останется где-то глубоко внутри, как раковина с острым краем, выброшенная на берег после отлива. Отлив обнажил слишком многое.
***