Утро выдалось из тех, что хочется отменить. То самое, когда понимаешь, что сегодня случится что-то грустное, и мозг предлагает просто не вставать с кровати и делать вид, что время — это всего лишь условность.
Мои американцы улетали домой. После десяти дней, проведённых вместе в режиме "а давайте ещё вот туда!", я не представляла как путешествовать без трех мушкетеров с ужасным акцентом, нулевым чувством ориентации в пространстве и невероятной способностью заблудиться в двух кварталах от отеля.
Я просто лежала, уставившись в потолок и пыталась договориться с реальностью: может, мы просто пропустим эту часть? Перемотаем до момента, когда я уже пережила расставание, поплакала и пошла дальше по своим делам?
Реальность даже не удостоила меня ответом, поэтому я медленно поплелась в холл отеля. Они уже стояли там с рюкзаками — все трое одновременно сонные и взволнованные, как дети перед первым днём школы.
— Hey! — один из них помахал мне рукой так энергично, будто мы не виделись неделю, а не спали в соседних номерах.
Я не выдержала сразу же и просто обняла их всех разом, стараясь не задушить.
За эти десять дней мы успели застрять у французской пары из-за протестов, заблудиться в Париже раз двадцать, съездить в Страсбург за рождественской магией и выпить столько глинтвейна, что местные виноделы, наверное, могли бы назвать в нашу честь новый сорт винограда. Мы почти не говорили на языках друг друга, но стали той самой странной международной семьёй, где все понимают всех вопреки логике и лингвистике.
Мы обсуждали, что может быть, когда-нибудь увидимся снова. Хотя все понимали, что "может быть" на языке путешественников обычно означает "вряд ли, но давайте притворимся, что это не прощание навсегда".
После десятых объятий они сели в такси, а я осталась стоять на тротуаре с ощущением, что только что закончился самый безумный и лучший сериал в моей жизни. Хотелось провести день под одеялом, оплакивая несправедливость мира, но вдруг меня осенило: я так и не видела Эйфелеву башню!
То есть видела издалека, мельком, из окна автобуса, с какой-то площади, но не ТАК. Не вблизи. Не с тем самым "вау", которое, по идее, положено испытывать при встрече с символом Франции.
Чтобы не грустить, я побежала собираться с такой скоростью, будто башня могла внезапно исчезнуть, если я не поеду прямо сейчас. А что, всякое бывает. Вдруг французы решат её разобрать, как планировали в 1909 году?
Я добралась до станции Trocadéro с тем особым чувством победы, которое испытывает человек, одолевший парижское метро в одиночку. Вышла на поверхность, поднялась по ступенькам и... И увидела ЕЁ.
Вернее, должна была увидеть что-то грандиозное. Символ Франции. Икону. Чудо инженерной мысли, которое в фильмах выглядит так, будто подпирает небо.
Но передо мной стояла железная большая конструкция. Может, я не туда смотрю? Может, настоящую башню перенесли, а эту оставили как мини-копию для туристов?
Всю жизнь я видела её на открытках, в фильмах, на магнитиках и она была огромной и величественной. А тут она была просто... большого размера. Ну, высокая, конечно - 324 метра, если точно. Это как если сложить друг на друга примерно 81 жирафа.
Я подошла практически вплотную, все еще ожидая момента прозрения и задрала голову. Металлические конструкции уходили вверх. Рабочие когда-то соединяли эти балки на умопомрачительной высоте. В ней 18 038 металлических деталей, скреплённых 2,5 миллионами заклёпок. Каждую заклёпку ставили вручную: то есть, кто-то сидел там, на высоте, в конце XIX века, без страховки, и методично клепал, пока парижане писали гневные письма в газеты, требуя снести это "уродство".
Ирония в том, что башню действительно собирались демонтировать через 20 лет после постройки, но спасла её вовсе не романтика и красота, а... радиосвязь. Оказалось, что с неё удобно передавать сигналы.
В 1909 году город планировал сдать башню на металлолом. Да-да, вот так просто — разобрать по кусочкам и продать. Парижане всё ещё считали её бельмом на глазу, туристы особо не интересовались, а Эйфель отчаянно искал хоть какое-то оправдание существованию своего детища.
И тут — бац! — начались эксперименты с радиотелеграфом. Выяснилось, что 300-метровая железная конструкция в центре города — это не архитектурное преступление, а идеальная антенна. С неё можно было передавать радиосигналы на весь Париж, а потом и дальше.
Во время Первой мировой с неё перехватывали вражеские сообщения, координировали войска и даже сорвали так несколько атак. Вообщем, романтика умерла где-то в 1909-м, а практичность — живее всех живых.
Я продолжала смотреть на нее и размышлять, может со мной что-то не так? Может, у меня сломан какой-то специальный туристический рецептор, который отвечает за восторг от символа Франции?
Хотя Ги де Мопассан (известный писатель) бы со мной согласился. Как-то он обедал в ресторане на башне не потому, что ему нравилась кухня, а потому что это было единственное место в Париже, откуда башни НЕ ВИДНО. Вот это я понимаю!
Так и не испытав "того самого восторга", я решила закончить день в знаменитой кулинарной школе, о которой рассказывал Люсьен (любитель устриц и по совместительству сосед пары, у которой мы застряли из-за протестов).
Le Cordon Bleu находилась в 15-м округе. Я замерла у входа, разглядывая его как музейную экспозицию. За стеклом красовались фотографии студентов в белоснежных колпаках и фартуках, расписание курсов и глянцевые брошюры: кондитерское дело, кулинария, хлебопечение. Программы на месяц, три, год.
Она была основана в 1895 году и названа в честь высшей награды французских рыцарей — Ордена Святого Духа, чья лента была синего цвета (cordon bleu). То есть школу назвали в честь рыцарской награды. Круче некуда! Среди выпускников — Джулия Чайлд, которая популяризировала французскую кухню в Америке, и куча шеф-поваров мишленовских ресторанов.
Пока я стояла и мечтательно cмотрела в окно, дверь внезапно распахнулась. Оттуда вышла девушка с усталым, но сияющим тем особым счастьем лицом, которое бывает только у людей, делающих то, что они любят. Или у людей, которые только что допекли круассаны и знают, что сейчас их можно будет съесть.
"А что, если зайти?". В конце концов, это же образовательное учреждение, а не секретный бункер. Наверняка туда можно войти просто так. В худшем случае меня вежливо попросят выйти. В лучшем — дадут попробовать круассан.
Я глубоко вдохнула (для храбрости), поправила рюкзак на плече (для солидности) и толкнула дверь.
Холл оказался просторным, со стеклянными стенами, за которыми виднелись классы. Слева — студенты в белом что-то сосредоточенно месили. Справа — группа склонилась над какими-то формочками, а преподаватель жестикулировал, объясняя что-то важное. Судя по его мимике, речь шла о жизни и смерти, хотя на самом деле, скорее всего, о том, как правильно взбивать белки.
Дальше по коридору открывался небольшой зал — что-то вроде кафе. За стеклянной витриной лежали изделия, которые студенты готовили на занятиях и потом продавали.
Там были круассаны, которые выглядели так, будто их калибровали на заводе Apple: тесто блестело от масла, каждая складочка была на своём месте, корочка золотистая и хрустящая настолько, что хотелось съесть их немедленно, прямо через стекло. Кстати, классический круассан должен иметь ровно 27 слоёв теста. ДВАДЦАТЬ СЕМЬ! Их складывают, раскатывают, охлаждают, снова складывают... Это же безумие! У меня терпения не хватает даже досмотреть рецепт до конца, а тут 27 слоёв!
Я представила, как иду на собеседование, где судя по отзывам задают вопросы вроде: изучали ли вы кондитерское искусство раньше? И что тут сказать? Что я люблю печь шарлотки дома? Что однажды испекла торт, и от него даже никто не умер?
Я отмела эту идею и тут же увидела, что через месяц в школе день открытых дверей. Но через месяц я уже буду в Минске... С мужем, в работе и реальной жизни, где нет места безумным приключениям и мечтам о кулинарных школах в Париже.
Я вышла наружу и вдруг осознала: у меня ещё две недели до возвращения домой. Четырнадцать дней, когда я могу быть кем угодно и где угодно.
"Раз Париж выпал случайно и стал лучшим приключением в жизни, — решила я, — пора снова довериться судьбе".
На следующий день я уже стояла на вокзале Gare de Lyon перед табло отправлений и снова планировала ехать в первый попавшийся город.
Ближайший поезд был через 40 минут. Я купила билет и села в вагон...
Продолжение следует...