Помните, как мы обещали себе просто лежать у Эйфелевой башни и ничего не делать?
Ну, так вот. Это продлилось ровно до утра следующего дня, когда мои три американца ворвались в мой номер с грустными глазами золотистого ретривера, которого не взяли на прогулку. В семь утра!
Я тут же почувствовала угрызения совести за то, что просто хотела подольше поспать, а они напомнили, что завтра улетают обратно в Штаты, а мы всё ещё не видели "настоящего французского Рождества".
— В Париже же везде гирлянды! — попыталась я защитить наш план ленивого отдыха, натягивая одеяло на голову и надеясь, что если я не вижу их, они исчезнут.
— No (нет), — энергично покачал головой один из них, и ткнул мне под нос экран с фотографиями Страсбурга. Я увидела что-то среднее между рождественской открыткой, декорациями к новогодней сказке и галлюцинацией человека, который переел имбирных пряников.
И всё. Я сдалась.
Потому что если Париж — это элегантное Рождество в стиле "мы слишком крутые, чтобы стараться", то Страсбург — это Рождество, которое собрало все гирлянды в радиусе трёх стран и устроило такую иллюминацию, что у американского Тайм-сквер случился бы приступ зависти.
Через час мы уже стояли на вокзале Gare de l'Est с рюкзаками, кофе в термостаканах и тем особым утренним энтузиазмом, который появляется тогда, когда ты толком не спал, но уже согласился на какую-то авантюру.
Оказалось, что в азарте утреннего поиска самого красивого Рождества мы купили билеты на завтра. Следующие двадцать минут мы в панике носились по вокзалу в поисках касс и пытались объяснить сонному кассиру по-английски (с элементами жестикуляции и отчаяния), что нам нужно в Страсбург СЕГОДНЯ, потому что у нас критическая нехватка рождественской магии в крови.
Кассир смотрел на нас так, будто мы сказали, что едем туда спасать Санта-Клауса от инопланетян, но всё-таки обменял нам правильные билеты. Возможно, решил, что с сумасшедшими лучше не связываться.
Два часа в поезде пролетели в стратегическом планировании маршрута (которое на деле оказалось листанием соц.сетей с хештегом #strasbourg) и попытках выучить новые, но самые нужные слова вроде "четыре глинтвейна, пожалуйста" на французском.
По прибытии в Страсбург мы почти сразу попали в декорации рождественской открытки.
— Oh my God!(о. мой. Бог!)— медленно выдохнул один из моих друзей.
Гирлянды были везде. Буквально ВЕЗДЕ. Над улицами, на фасадах домов, обвивающие деревья, светящиеся звёзды размером с автомобиль, подвешенные над площадями сияющие ангелы, снежинки, олени, и другие самые разные волшебные конструкции.
Если бы Рождество было страной, её столицей был бы Страсбург, а государственным бюджетом — гигантский счёт за электричество, который никто не решается открыть до января.
Страсбург находится в Эльзасе — регионе, который за свою историю переходил из Франции в Германию и обратно столько раз, что местные жители решили больше не мучиться с выбором и говорить на обоих языках одновременно. Просто взяли и создали эльзасский диалект, который звучит как французский, притворяющийся немецким на корпоративе после третьего бокала вина.
Исторически этот город был яблоком раздора: то немцы говорили "наш!", то французы отвечали "нет, наш!", и так по кругу несколько веков. После франко-прусской войны 1871 года он отошёл Германии, после Первой мировой вернулся Франции, а потом во Второй мировой его снова забрала Германия. В 1945-м он окончательно стал французским, и все вроде как выдохнули, договорились больше не воевать за города и просто приезжать туда пить вино и есть сыр.
Теперь Страсбург — столица Европы (здесь находится Европарламент), но в декабре он превращается в столицу Рождества, и серьёзная политика уступает место ярмаркам, имбирным пряникам и глинтвейну.
Мы направились к центру города, на Place Kléber, главную площадь. Шли минут двадцать, потому что кто-то (не буду показывать пальцем на трёх конкретных американцев) настоял на том, что "мы найдём дорогу интуитивно, а карты — для слабаков и людей без тяги к приключениям».
Наконец мы вышли на площадь. И там... там стояла ёлка.
Нет, вы не понимаете. Не просто ёлка, а ЁЛКА. Тридцать метров в высоту, украшенная так, что казалось, будто кто-то разграбил все магазины ёлочных игрушек в стране и решил использовать это добро одновременно. Гирлянды, шары, звёзды, ленты, огоньки — всё это мерцало, переливалось и создавало ощущение, что ты случайно шагнул внутрь новогоднего шара.
Мы были не в силах оторвать взгляд.
Вокруг площади располагались рождественские киоски — шале, как их называют здесь. Это такие милые деревянные домики с красными покатыми крышами, украшенные еловыми ветками и гирляндами, из которых пахнет корицей, жареным миндалём и чем-то невероятно уютным, от чего сразу хочется купить всё, что там продают, и желательно в двойном размере.
Мы решили начать исследование с гастрономии, потому что на холоде это единственная разумная стратегия выживания.
Первая остановка: глинтвейн. Не какой-то там символический глоток, а целая кружка горячего вина со специями, которая согревает и временно заставляет забыть, что у тебя уже нет чувствительности в пальцах ног.
Дальше были бретцели — огромные солёные крендели, которые здесь делают размером с тарелку. Мы купили один на всех, думая, что поделим.
Не поделили. Купили ещё три. Потом еще два. Потом просто сбились со счета.
Дальше началась лингвистическая катастрофа. Мы все вместе пытались прочитать название следующего лакомства, которое было написано как "Christstollen". У меня вообще ничего не получилось — буквы просто отказывались складываться во что-то приличное.
— Кристолен, — неуверенно попытался первый американец.
— Кристштоллен, — поправил второй
— Христстолен, — выдал третий, и это прозвучало почти как ругательство.
Женщина внутри киоска смотрела на нас тем особым сверлящим взглядом, по которому было понятно, что она каждый божий день слышит, как толпы туристов калечат, убивают и хоронят её родной язык, и у неё уже даже не осталось сил на разочарование.
— Just give us... that (просто дайте нам... вот это), — дипломатично сдался один из моих американцев, ткнув замёрзшим пальцем в какую-то посыпанную сахарной пудрой булку с изюмом и цукатами. Оказалось, это штоллен — традиционный рождественский кекс, который должен символизировать младенца Иисуса в пелёнках.
Согретые глинтвейном и калориями, мы побрели дальше, петляя по узким улочкам Petite France — исторического квартала с фахверковыми домами. Знаете эти картинки с открыток, где дома наполовину деревянные, с тёмными балками в форме крестов и ромбов, а между ними белая штукатурка? Вот это всё здесь, в реальности, и выглядит даже сказочнее, чем на фотографиях.
Клянусь, это было просто самое фотогеничное место на планете. Каждая улочка выглядела так, будто её специально придумали для того, чтобы люди останавливались и ахали. И мы действительно останавливались и ахали примерно каждые тридцать секунд.
Скоро перед нами открылся вид на Крытые мосты (Ponts Couverts), которые, как вы уже догадались по французской логике, давным-давно перестали быть крытыми. Крыши снесли ещё в XVIII веке, но название осталось, потому что французы очень любят традиции и, видимо, искренне ненавидят точность в названиях.
Мы дошли до Страсбургского собора. Готический гигант, который строили с 1015 по 1439 год. Четыре с лишним века! Представляете, сколько поколений строителей сменилось? Прадедушка начал кладку, правнук поставил последний камушек, а в процессе сменилось несколько архитектурных стилей, три эпидемии чумы, куча религиозных войн и бесчисленное количество монархов, которые то выделяли деньги на стройку, то забывали про неё.
Его астрономические часы были отдельным шоу: каждый день ровно в 12:30 там начинается представление с движущимися фигурами апостолов, Христа и смерти с косой. Это огромный механизм с календарём, фазами Луны, планетами и движущимися фигурами, который работает с 1842 года и до сих пор показывает точное время с аптекарской точностью. Такой вот средневековый Диснейленд.
Какой-то милый мужчина даже рассказал нам, что до 19-ого века это было самое высокое здание в мире — 142 метра.
Центр города был небольшим, но к вечеру мы уже были похожи на рождественских призраков: бледные и холодные, но очень счастливые, с красными носами и пакетами имбирных пряников в руках. Мы обошли, кажется, все семь рождественских рынков города. От традиционного на площади Кафедрального собора до Off — альтернативного рынка для хипстеров с крафтовыми украшениями и мастерскими. Хотя, после третьей кружки глинтвейна почти все рынки выглядели одинаково.
Где-то на пятом я потеряла счёт выпитым кружкам рождественского вина, съеденным пряникам и купленным сувенирам. У меня в рюкзаке теперь жили три ёлочные игрушки ручной работы, набор эльзасских специй, маленький керамический аист (символ Эльзаса), две свечки с запахом корицы и что-то, обёрнутое в бумагу, что я купила в состоянии глинтвейнового просветления и теперь боялась разворачивать.
На шестом рынке мы нашли киоск с тартифлетом — картофельной запеканкой с сыром реблошон, беконом и луком, и устроили коллективную минуту молчания, потому что это было слишком вкусно для слов и требовало полного сосредоточения на процессе поглощения.
Мимо шли толпы людей: семьи с детьми, влюблённые пары, группы друзей, бабушки с внуками. Все розовощёкие, счастливые, с пакетами покупок и кружками в руках.
Гирлянды мерцали над головами, отражаясь в брусчатке. Из киосков доносились смех, музыка и звон кружек. Пахло жареными каштанами, корицей, ванилью, хвоей, глинтвейном и чем-то неуловимо волшебным.
Мы коллективно хотели остаться там навсегда, но все же вернулись в Париж поздно ночью: замёрзшие, счастливые и с рюкзаками, набитыми бесполезными, но необходимыми сувенирами.
На следующий день американцы улетали домой, оставляя мне на память столько впечатлений, что хватило бы на десятки лет вперед.
А я оставалась в Париже, с рюкзаком полным ёлочных игрушек и историей о том, как однажды в двадцать лет просто вышла за кофе и случайно попала в одну из лучших историй в своей жизни.
Продолжение следует...