— Ольга Петровна, вы... вы нездоровы? — спросила она с ужасом.
— Что ты, легкая простуда, ерунда! Наш поезд шел шесть часов, я продрогла, вот и все. Не лишай бабушку радости!
— У вас температура, вдруг вирус... У нас же младенец — Анна была в шоке от беспечности свекрови
Анна застыла у окна, прижимая к груди маленький, теплый сверток. За стеклом медленно угасал ноябрьский день, окрашивая небо в грязно-серые тона. Внутри же ее мира царила хрупкая, сияющая тишина, нарушаемая лишь сопением сына. Максиму было всего две недели, и каждый его вздох, каждое шевеление губ казалось Анне величайшим чудом. Она улыбалась, чувствуя, как его легкое дыхание касается ее шеи. Это был ее островок, ее вселенная, тщательно оберегаемая от любых угроз
— Он спит? — тихо спросил из дверного проема муж.
— Спит, — прошептала она, не отрывая взгляда от личика младенца. — Смотри, как губами шевелит. Наверное, снится что-то вкусное.
— Молоко, наверное, — усмехнулся Алексей, подходя ближе. Он коснулся пальцем крохотной ладони, и Максим рефлекторно сжал его. — Сила у него, богатырь.
Мысли Анны текли плавно, как теплый мед. Вот он, мой мир. Крошечный, беззащитный, идеальный. Ничто не должно нарушить эту гармонию. Ничто и никто. Особенно она.
Дверной звонок прозвучал как выстрел, разрывая умиротворение в клочья. Анна вздрогнула, инстинктивно крепче прижав сына. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Кто это? — ее голос прозвучал сдавленно.
Алексей нахмурился, глядя на часы.
— Не ждали никого. Может, курьер?
Он вышел в прихожую. Анна осталась стоять, слушая, как за стеной щелкает замок, слыша приглушенные голоса. И потом – этот голос. Высокий, пронзительный, знакомый до боли.
— Лешенька, родной! Наконец-то я добралась до своего сокровища! Где мой внучек?
По спине Анны пробежал ледяной мурашек. Ольга Петровна. Нет. Только не сейчас.
Свекровь влетела в гостиную, как ураган, сбрасывая на ходу мокрое пальто прямо на стул. Ее лицо, обычно подтянутое и строгое, сегодня было нездорово румяным, глаза лихорадочно блестели.
— Анечка, ну что вы тут затворились, как в пещере! Не пускаете меня к кровиночке! — она направилась к Анне, протягивая руки. От нее пахло дорогими духами, перебивающими какой-то странный, тяжелый запах.
Анна отступила на шаг назад.
— Ольга Петровна, вы... вы нездоровы? — выдавила она, цепенея от ужаса.
— Что ты, что ты! Легкая простуда, ерунда! Наш поезд шел шесть часов, я продрогла, вот и все. Не лишай бабушку радости!
— У вас температура, — уже жестче сказала Анна, глядя на мокрый от пота висок свекрови. — И кашель. Я слышала, как вы кашляли в прихожей.
Мысли неслись вихрем. Она больна. Она сознательно пришла к новорожденному больная. Она знает, чем это грозит. Бронхит, пневмония, риновирус, который для такого крохи может быть смертельным. Как она могла?
— Аня, ну что ты раздула из мухи слона, — вмешался Алексей, неуверенно улыбаясь. — Мама правда просто продрогла. Не драматизируй.
Он поймал ее взгляд и его улыбка сразу потухла. Он видел в ее глазах не просто тревогу, а животный, панический страх.
— Драматизирую? — голос Анны дрогнул. — Алеша, ему две недели! У него нет иммунитета! Ты понимаешь, что ты говоришь?
Ольга Петровна фыркнула, ее глаза сверкнули обидой и гневом.
— Вот всегда так! Я вся в слезах от счастья, рвусь к внуку, а меня встречают, как прокаженную! Я своих двоих вырастила, и ничего, здоровые мужики выросли! Нечего растить из него тепличное растение!
— Это не тепличное растение, это мой сын! — выкрикнула Анна, и Максим, испуганный резким звуком, заплакал. Его тонкий, жалобный плач вонзился Анне прямо в сердце. — И я не позволю его заразить только потому, что вам захотелось его потискать!
— Аня, успокойся, ты же его пугаешь, — попытался вставить Алексей.
— Молчи! — обернулась она к нему, и в ее глазах стояли слезы ярости и беспомощности. — Всегда! Всегда ты на ее стороне! Она может все, а я – истеричка, которая «драматизирует»! Она пришла сюда с температурой, кашляет, и ты считаешь это нормальным?
— Я не кашляю! — заявила Ольга Петровна, но ее слова тут же перекрыл новый приступ сухого, надрывного кашля. Она достала платок и прижала его к губам.
Анна смотрела на нее, и ее терпение лопнуло. Все страхи, вся усталость, все унижения от постоянных советов и критики со стороны свекрови вырвались наружу.
— Вон! — прошипела она, указывая на дверь дрожащей рукой. — Сию же минуту вон из моего дома!
— Твой дом? — взвизгнула Ольга Петровна. — Это мой сын его купил! Я имею право здесь находиться! А ты... ты просто случайность, которая родила ему ребенка!
Воздух застыл. Алексей побледнел.
— Мама, что ты несешь!
— Случайность? — Анна застыла, качая на руках плачущего сына. Ее голос стал тихим и опасным. — Да. Я случайность. А ты – его родная мать, которая сознательно гробит здоровье своего внука. Какая же ты после этого мать?
Ольга Петровна ахнула, как будто ее ударили. Слезы брызнули из ее глаз.
— Леша, ты слышишь?! Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я же для вас все! Я на такси с вокзала, больная, еду, лишь бы увидеть его, а она...
— Ты приехала, потому что не могла терпеть, что две недели не была здесь хозяйкой! — кричала Анна, уже не сдерживаясь. — Тебе плевать на него! Тебе важно самоутвердиться, показать, что твое слово здесь закон! Что твои чувства важнее его жизни!
— Хватит! — рявкнул Алексей, вставая между ними. Его лицо исказилось гримасой гнева и растерянности. — Прекратите немедленно! Обе!
— Нет, не хватит! — Анна не отступала. Ее всего трясло. — Выбирай, Алексей. Или она сейчас же уходит, и мы вызываем врача, чтобы проверить, чем она могла его заразить, или... или я забираю сына и ухожу сама. Сегодня же.
Он смотрел на нее, и в его глазах читалась паника. Он видел исступление в глазах жены и оскорбленную ярость в глазах матери. Он метался, как мальчишка, зажатый между двух огней.
— Мама, может, ты правда нездорова... — начал он неуверенно. — Пойди, вызови врача, полечись, а потом...
— Что? — Ольга Петровна смотрела на него с таким горьким разочарованием, что он потупил взгляд. — Ты меня выгоняешь? Своего родного человека? Ради этой... этой истерички?
— Он не тебя выгоняет! Он защищает своего сына! — сказала Анна. — Что ты не можешь понять? Это не про нас. Это про него!
Внезапно Ольга Петровна пошатнулась. Она побледнела, прижала руку ко лбу.
— Ой, голова... мне плохо.
— Мама! — Алексей бросился к ней, подхватывая.
— Не подходи! — резко сказала Анна. — Не трогай ее! Ты потом ко мне подойдешь, к нему... с ее микробами на руках?
Он замер, разрываясь между двумя женщинами. В его голове стоял оглушительный гул. Мама. Она больна, ей правда плохо. Но Аня... она права. Черт возьми, она права! Почему мама не могла просто позвонить? Почему должна был быть эта сцена?
— Все, — тихо сказал он, и в голосе его прозвучала сталь, которую Анна слышала редко. — Мама, я вызываю тебе такси. Ты поедешь домой. Ты вызовешь врача. И ты не появишься здесь, пока не будешь абсолютно здорова. И точка.
Ольга Петровна смотрела на него с немым упреком. Слезы катились по ее щекам, смывая тщательно нанесенный макияж.
— Так. Понятно. Я все поняла. — Она медленно, с достоинством, надела пальто. — Вы мне больше не сын. И не внук. Вы просто... люди, которые живут в этой квартире.
Она повернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями успокаивающегося Максима. Анна медленно опустилась на диван, чувствуя, как дрожь постепенно покидает ее тело. Она победила. Но на душе было гадко и пусто.
Алексей стоял у окна, спиной к ней. Его плечи были напряжены.
— Алексей, — тихо позвала она.
— Молчи, Аня. Просто... помолчи.
Он ненавидит меня сейчас, — пронеслось в ее голове. Он видит во мне монстра, который выгнал его больную мать. Он не понимает, что я сделала это ради нашего сына. Ради него. Всегда она между нами. И всегда будет.
Он обернулся. Его лицо было усталым и постаревшим.
— Ты была права. На все сто. Но, черт возьми, до чего же мы докатились. До ругани, до скандала, до ультиматумов. Мать выгнала из дома.
— Она сама себя выгнала, прийдя сюда в таком состоянии! — в голосе Анны снова зазвучали слезы. — Почему я должна оправдываться? Почему я – плохая?
— Я не говорю, что ты плохая. Я говорю, что все это – ад. Просто ад.
Он не подошел к ней. Не посмотрел на сына. Просто прошел в спальню и закрыл за собой дверь.
Анна осталась одна в полумраке гостиной, прижимая к груди свое самое большое счастье и самое большое горе. Она выиграла битву, но война, она чувствовала, только начиналась. Стены дома, который должен был быть крепостью, дали трещину, и в эту трещину проник холодный, ядовитый ветер недоверия и обиды. И она знала – этот ветер уже не утихнет.
Это все?
Нет, это не все. Это была лишь первая вспышка. История продолжается.
Такси, увозившее Ольгу Петровну, давно скрылось за поворотом, а напряжение в квартире все еще висело в воздухе, густое и тягучее, как сироп. Анна не могла уснуть. Она лежала рядом с посапывающим Максимом в детской кроватке и прислушивалась к тишине из спальни. Алексей не вышел ни через час, ни через два. Щель под дверью была темной.
Он ненавидит меня. Сейчас он там лежит и думает, какую же стерву он привел в дом. А его мама... она лежит одна в своей пустой квартире, больная, несчастная. И я виновата. Почему я всегда виновата?
Она закрыла глаза, и перед ней всплыло лицо свекрови – искаженное обидой и торжествующей жалостью к себе. Эта женщина всегда умела выставить себя жертвой. И Леша велся. Всегда.
В спальне Алексей лежал, уставившись в потолок. В ушах стоял оглушительный звон. Слова жены и матери сталкивались в его голове, как камни в лавине.
«Она пришла сюда с температурой!» – «Ты меня выгоняешь? Ради этой истерички!»
Он сжал кулаки. Аня была права. Разумом он понимал это абсолютно. Но сердце... сердце сжималось от боли за мать. Он помнил ее – уставшую, но всегда согревающую ему ужин после работы. Помнил, как она ночами сидела у его кровати, когда он болел в детстве ветрянкой. А сейчас он вышвырнул ее в ночь, больную.
Но что я должен был сделать? Развести руками? Позволить ей дышать на Максима? Боже, Максим...
Он перевернулся на бок. За стеной было тихо. Он представлял, как Анна прижимает к себе их сына, и его охватывала странная смесь вины и злости. На мать – за этот ее эгоизм, за театр. На жену – за эту беспощадную, ледяную правоту. И на себя – за то, что не смог найти слов, не смог остановить этот кошмар до того, как он начался.
Утром они молча позавтракали. Звук ложек о тарелки резал слух.
— Как он? — наконец, спросил Алексей, не глядя на жену.
— Спокойной ночи не было. Вздрагивал, плакал. — Голос Анны был ровным и пустым.
— Это из-за крика. Мы его напугали.
— Его напугала не я, — отрезала Анна и тут же пожалела.
Они снова погрузились в тягостное молчание.
Прошло три дня. Три дня ледяного молчания, украдкой проверяемых телефонов (Анна ждала взрывных сообщений от свекрови, Алексей – хоть какого-то знака) и нарастающей тревоги. Анна постоянно щупала лоб Максиму, прислушивалась к его дыханию. Он был капризным, плохо кушал.
— Что-то он горячий, — в панике сказала она на четвертый день, всовывая Алексею в руки электронный термометр. — Измерь!
Тот суетливо приложил термометр к крохотному лобику. 37.1. Погранично.
— Это норма, — неуверенно сказал он. — У них терморегуляция...
— Это не норма! — голос Анны снова сорвался на крик. — Я знала! Я знала!
Она схватила телефон, дрожащими пальниками набирая номер педиатра. Алексей стоял, как оплеванный, глядя на сына. Крохотное личико было серьезным, щеки порозовели.
— Врач будет через час, — объявила Анна, положив трубку. Она не смотрела на мужа. Вся ее поза выражала одно: «Я же говорила».
Когда приехала педиатр, Анна залпом выложила ей все: о визите свекрови, о ее кашле, температуре, о скандале. Врач, опытная женщина с усталыми глазами, осмотрела Максима.
— Легкая гиперемия зева. Сопелек пока нет. Температура субфебрильная. Похоже на начало ОРВИ. Но пока рано говорить, что и как. Нужно наблюдать.
— Чем это грозит? В его возрасте... — Анна не могла дышать.
— В его возрасте любая инфекция – серьезно. Но паниковать рано. Создаем режим прохладного влажного воздуха, промываем носик физраствором, контролируем температуру. При ухудшении – сразу вызывайте скорую.
После ухода врача в квартире воцарилась гробовая тишина. Предчувствие беды, которого Анна так боялась, сбылось.
Алексей сел на диван, опустив голову на руки.
— Боже мой... — прошептал он. — Просто... боже мой.
Анна не выдержала. Все ее напряжение, страх и накопленная ярость вырвались наружу в потоке горьких, безутешных слез.
— Доволен? — рыдала она, глядя на него сквозь водяную пелену. — Доволен? Твоя мамочка увидела внучка! Теперь он болен! А ты стоял и говорил, что я драматизирую! Говори сейчас, я драматизирую? Говори!
— Аня, замолчи... — его голос был хриплым.
— Нет! Я не замолчу! Ты и она... вы оба... вы оба его губите! Она – своим эгоизмом, ты – своей слабостью! Ты не мужчина, ты – подкаблучник у своей матери, который боится ей слово сказать!
— ХВАТИТ! — Он вскочил, и его лицо исказилось от такой ярости, что Анна инстинктивно отпрянула. — Хватит, слышишь ты! Да, я виноват! Виноват, что не встал между вами сразу! Виноват, что не уберег его! Но ты... ты с самого начала вела себя как стерва! Ей было плохо, она стареет, она одинока, а ты – «вон, сию же минуту»! Можно было решить все иначе!
— Иначе? Как? Уложить ее в нашу кровать? Устроить ей палату рядом с его кроваткой? Она пришла, зная, что больна! Зная! Это – предумышленное вредительство! А ты защищаешь ее!
— Я не защищаю! Я пытаюсь понять! — Он закричал, топая ногой по полу. — А ты не пытаешься! Ты просто строишь из себя орлицу-защитницу, а всех вокруг выставляешь монстрами! Может, тебе просто нравится быть жертвой? Нравится этот цирк?
Они стояли друг напротив друга, два измученных, озлобленных человека, сметающие все на своем пути ядовитыми словами. Их любовь, их семья трещала по швам прямо сейчас, на глазах.
Вдруг зазвонил телефон Алексея. Он посмотрел на экран и замер. Мама.
Анна увидела это и издала короткий смешок.
— Ну конечно! Звонит проверять, добила ли она его окончательно! Отвечай! Расскажи, как твой сын лежит с температурой благодаря ее заботе!
Алексей с ненавистью посмотрел на нее и вышел на балкон, захлопнув дверь. Анна слышала сквозь стекло обрывки фраз:
— Да, мам... Нет, все нормально... Нет, не надо приезжать! Ни в коем случае!
...
— Он немного приболел... Ничего серьезного... Да, из-за сквозняка, наверное...
...
— Мама, я не могу сейчас разговаривать! Позже!
Он вернулся в комнату бледный, с пустым взглядом.
— Она знает.
— Что? — Анна похолодела.
— Соседка наша, Ирина, видела, как врач заходила. Позвонила маме, «поделиться тревогой». Мама в истерике. Говорит, что ты нарочно его заразила, чтобы очернить ее.
У Анны перехватило дыхание. Это был уже не просто скандал. Это была война на уничтожение. И она понимала – Ольга Петровна не успокоится. Эта история, эта ложь, будет всплывать снова и снова, отравляя все вокруг. И ее муж... ее муж, который стоял сейчас посреди гостиной с потерянным видом ребенка, не был ей союзником. Он был полем боя.
Она медленно повернулась и пошла в детскую, к Максиму. Единственному, кто был по-настоящему беззащитен в этой войне. Единственному, кто был по-настоящему ее.
Она знала – это еще не конец. Это было только начало долгой, грязной и беспощадной осады.
Это все?
Нет, это не конец. Это лишь первый акт драмы. Продолжаю.
Три дня кошмара. Три дня, когда время текло, как густой, тягучий мед, отмеряемое не часами, а скачками температуры на электронном термометре. 37.5... 37.8... 38.1...
Максим плакал, тихим, жалобным плачем, который впивался в сознание Анны острыми крючками. Он отказывался от груди, его тело, обычно такое упругое и живое, стало вялым и горячим. Анна не отходила от него ни на шаг. Она спала урывками, сидя в кресле, держа его на руках, потому что в горизонтальном положении он начинал задыхаться от сопелек.
Алексей метался по квартире, как затравленный зверь. Он пытался помочь – приносил воду, памперсы, пытался капать в носик физраствор, но его пальцы, привыкшие к клавиатуре и инструментам, казались неуклюжими дубинами. Каждое его движение, каждый взгляд читались Анной как упрек.
— Дай я, — говорила она, вырывая пипетку из его рук, когда он с третьей попытки не мог попасть в крохотную ноздрю. — Ты ему всю слизистую поранишь.
Он отступал, сжимая кулаки. Молча. Его мысли крутились вокруг одного и того же: «Она права. Я бесполезен. Я не могу даже это сделать. И это все из-за мамы. Из-за моего малодушия».
На вторую ночь температура подскочила до 38.5. Детский препарат сбил ее лишь на пару часов.
— Вызывай скорую, — тихо, но с железной интонацией сказала Анна. Ее лицо было серым от усталости, но глаза горели холодным огнем.
Приехала бригада – молодой фельдшер и опытный врач. Осмотр, короткие вопросы.
— Ребенок маленький, температура плохо сбивается. Ложимся в стационар. Скорая помощь отвезет.
Слово «стационар» повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. Анна, не проронив ни слезинки, стала собирать сумку. Ее движения были точными и выверенными. Автомат.
Алексей стоял посреди комнаты, глядя, как врач выписывает бумаги.
— Это... это серьезно? — выдавил он.
— В его возрасте все серьезно, — не глядя на него, ответил врач. — Лучше перестраховаться. Инфекция может дать осложнения очень быстро.
Осложнения. Слово-приговор. Алексей почувствовал, как пол уходит из-под ног.
В больнице их поместили в бокс инфекционного отделения. Белые стены, запах хлорки и лекарств. Максима забрали на дополнительные анализы. Анна осталась сидеть на жестком стуле, уставившись в пустоту. Она не плакала. Она просто... опустошилась.
Алексей пытался до нее дотронуться.
— Аня, все будет хорошо...
Она отшатнулась, как от огня.
— Не трогай меня. Твои прикосновения... они грязные после той ночи. После твоих слов.
Он опустил руку. В горле встал ком. Он понимал, что проиграл все. Не просто ссору. Все. Ее доверие. Ее уважение. Возможно, любовь.
Врач, заведующая отделением, женщина с умными, усталыми глазами и седыми прядями в волосах, вызвала их обоих для разговора.
— Состояние стабильное, но тяжелое. У ребенка острая респираторная вирусная инфекция, осложненная ларинготрахеитом. Сейчас капельницы, антибиотики, чтобы предотвратить бактериальную пневмонию. Главное – не допустить отека. За ним нужно постоянное наблюдение.
— Он... он выкарабкается? — голос Алексея дрогнул.
— Мы делаем все возможное. Дети в его возрасте... они и сильные, и очень уязвимые. Кто был источником заражения? Контакт с больным взрослым был?
Анна и Алексей переглянулись. Молчание было красноречивее любых слов.
— Свекровь, — наконец, тихо сказала Анна. — Она пришла в гости с температурой и кашлем. Мы... у нас был конфликт по этому поводу.
Врач покачала головой, ее лицо выразило нечто среднее между пониманием и укором.
— Понимаю. К сожалению, частная ситуация. Бабушки... им не объяснишь. Им кажется, что их любви и желанию потискать внука все микробы нипочем. А страдает ребенок.
Анна смотрела в пол. «Ей не объяснишь? Ей просто плевать. Ее желание важнее».
Вернувшись в бокс, они снова погрузились в молчание. Оно было прервано вибрацией телефона Алексея. Он посмотрел на экран и замер. Мама. Он отклонил вызов.
Через минуту пришло сообщение. Алексей прочитал его, и лицо его исказилось гримасой боли и гнева.
— Что? — спросила Анна, не глядя на него.
— Прочти, — он протянул ей телефон.
Сообщение от Ольги Петровны: «Лешенька, я знаю все. Ирина мне все рассказала. Что он в больнице. Я в ужасе. Эта женщина довела его до больницы! Она не умеет за ним ухаживать! Она виновата! Ты должен забрать ребенка и привезти его ко мне, я вылечу, я знаю как! Она его убьет своей халатностью!»
Анна медленно подняла на него глаза. В них не было ни злости, ни слез. Только ледяное, бездонное презрение.
— Ну конечно. Я виновата. Я, которая не спала три ночи. Я, которая требовала не пускать больного человека. Я его довела. А она... она святая. Готова его «вылечить». — Она встала и подошла к нему вплотную. — И что ты ей ответишь, мой муж? Поддержишь ее версию? Согласишься, что я – плохая мать?
Он смотрел на нее, и в его голове что-то щелкнуло. Он увидел не истеричку, не стерву. Он увидел мать его ребенка, стоящую на краю пропасти, измотанную до предела, но не сломленную. И он увидел слова его матери – ядовитые, лживые, разрушающие.
Он взял телефон. Его пальцы дрожали, но он стал печатать. Медленно, выверяя каждое слово.
«Мама. Максим в больнице из-за вируса, который ты ему принесла. Пришла больная – получила такой результат. Аня – лучшая мать на свете, и она сейчас держит на себе все. Твои обвинения в ее адрес – это грязная ложь. Я запрещаю тебе звонить и писать мне с этим. Пока ты не извинишься перед Аней, у нас нет тем для разговоров. И не приезжай. Тебя здесь не ждут.»
Он показал сообщение Ане. Она прочла его, и ее жесткое, каменное выражение лица дрогнуло. Впервые за эти дни на ее глазах выступили слезы. Не истерики, не ярости. Слезы... чего-то похожего на облегчение.
Он послал сообщение. Телефон тут же завибрировал с новым вызовом. Он посмотрел на имя на экране, затем на Анну, и впервые за долгое время его взгляд был твердым и ясным. Он нажал на красную кнопку и заблокировал номер.
В больничной тишине это действие прозвучало громче любого хлопка двери. Это был не просто жест. Это был выбор. Окончательный и бесповоротный.
Анна медленно опустила голову ему на плечо. Он обнял ее, и они стояли так, двое измученных людей в стерильной больничной палате, за стенами которой бушевал мир с его жестокостью, эгоизмом и болью. Они проиграли битву за здоровье сына. Но в этой тишине, в этом жесте, возможно, только что родился шанс выиграть войну за свою семью.
Они знали – Ольга Петровна не сдастся. Ее молчание было обманчивым. Где-то там, в своей квартире, она уже плела новую паутину, ища новые способы добраться до них. Но теперь они стояли плечом к плечу. Впервые за долгое время. И в этом был крошечный, хрупкий лучик надежды в кромешной тьме их кошмара.
Тишина, наступившая после блокировки номера, была оглушительной. Она длилась ровно до утра следующего дня, когда в дверь их больничного бокса постучали. Врач? Медсестра? Алексей, дремавший на жестком стуле, вздрогнул и встал. Анна, не отпускавшая руку Максима даже во сне, инстинктивно прижалась к сыну.
В дверях стояла та самая соседка, Ирина. Полноватая, любопытная женщина с вечно сочувствующим выражением лица, которое сейчас сияло торжеством обладателя эксклюзивной информации.
— Лешенька, Анечка! — прошептала она, входя без приглашения. — Я мимо, у подруги тут в корпусе, и думаю – зайду, поддержу! Как малыш? Ольга Петровна просто места себе не находит от волнения!
Анна медленно повернула к ней голову. Взгляд ее был тяжелым и безразличным.
— Выходите, — тихо сказала она Алексею. — Разберитесь.
Алексей, все еще ошалевший от недосыпа и переживаний, вышел с Ириной в коридор.
— Леша, я не знаю, что у вас там произошло, но твоя мама... она в ужасном состоянии! — Ирина понизила голос до конспиративного шепота. — Плачет, говорит, что вы ее отвергли в самый трудный момент! Что Аня вас против нее настроила! И что теперь с внуком беда!
— Ирина, — Алексей прервал ее, и его голос прозвучал непривычно твердо. — Передайте моей маме. Что если она еще раз попытается передать что-то через вас, или через кого бы то ни было, я напишу на нее заявление о клевете и психическом давлении. И мы сменим замки. Я не шучу.
Рот Ирины открылся от изумления. Она ожидала слез, оправданий, может, даже скандала. Но не холодной, юридической угрозы.
— Да я... я просто как друг семьи...
— Вы – сплетница, которая усугубляет ситуацию, — отрезал Алексей. — Больше не приходите.
Он развернулся и ушел в бокс, закрыв дверь перед ее ошеломленным лицом. Возвращаясь к кровати сына, он чувствовал странное, горькое удовлетворение. Он провел черту. Публично.
Через два дня Максима выписали. Температура отступила, остался лишь легкий насморк и общая слабость. Врач дала строгие указания: полный покой, никаких визитеров минимум две недели.
Возвращение домой было похоже на въезд в крепость после долгой осады. В квартире пахло пылью и одиночеством. Анна, не раздеваясь, прошла в детскую, уложила Максима в кроватку и опустилась рядом на колени, положив голову на бортик. Она плакала. Тихо, беззвучно, от всей накопившейся боли, страха и усталости.
Алексей стоял на пороге, наблюдая за этой сценой. Он понял, что просто «помогать» теперь недостаточно. Нужно брать на себя ответственность. Полностью.
— Аня, — сказал он тихо. — Собирай самые необходимые вещи. На неделю. Мы уезжаем.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Куда?
— Снял дом. В лесу, под Звенигородом. Никого. Только мы. Ни телефонов, ни интернета. Никого.
Он не спрашивал. Он говорил. И впервые за долгое время Анна почувствовала не контроль, а опору.
Они уехали тем же вечером. Небольшой деревянный дом, печка, заснеженный лес за окном и оглушительная тишина. Первые два дня Анна почти не разговаривала. Она только спала, ела и сидела с Максимом у окна, смотря на падающий снег. Алексей колол дрова, готовил простую еду, молча укутывал ее плечи пледом, когда она засыпала в кресле.
На третий день вечером, глядя на огонь в печи, Анна вдруг заговорила. Не крича, не обвиняя, а просто рассказывая. О своем страхе, когда увидела две полоски. О бессонных ночах беременности. О том, как Ольга Петровна с первых дней критиковала ее выбор коляски, распашонок, имени. О том, как она чувствовала себя чужой и некомпетентной в собственном материнстве.
— Я боялась, что ты всегда примешь ее сторону, — сказала она, глядя на огонь.
— Что твоя связь с ней сильнее, чем с нами.
Алексей слушал, не перебивая. Потом взял ее руку.
— Я был идиотом. Я думал, что если буду «не раскачивать лодку», все само утрясется. Я не понимал, что эта лодка – наша семья – уже тонет. Прости меня.
Это было не просто «прости». Это было признание. Признание ее боли, ее правоты и его ошибки.
Вернувшись в город через десять дней, они были другими людьми. Не идеальными, не забывшими обиды, но – союзниками. Максим окреп, щеки порозовели, а в его глазах снова появился живой, любопытный блеск.
Первым делом Алексей сменил замки в квартире. Вторым – написал официальное письмо матери через адвоката. Короткое и четкое: любые попытки контакта без их предварительного согласия будут расценены как нападение, со всеми вытекающими правовыми последствиями. К письму прилагался отчет от педиатра из больницы с диагнозом «ОРВИ, ларинготрахеит» и пометкой «осложнение на фоне контакта с больным взрослым».
Эффект был мгновенным и сокрушительным. Ольга Петровна поняла, что игра в жертву и манипуляции закончилась. Ее сын впервые в жизни выстроил неприступную стену, и она осталась по ту сторону – в одиночестве и со своей ядовитой правдой.
Однажды вечером, укладывая Максима, Анна нашла на своем телефоне сообщение с неизвестного номера. Всего одно предложение: «Вы добились своего. Вы отняли у меня сына и внука. Я надеюсь, вы счастливы.»
Она прочла его, но триумфа или страха не последовало. Была лишь усталая пустота. Она не стала показывать сообщение Алексею. Она просто стерла его.
Подойдя к кроватке, она посмотрела на спящего сына. Он мирно посапывал, сжимая в кулачке край одеяла. Он был жив. Он был здоров. Ценой чудовищного скандала, больницы, разрыва и слез – но он был здесь.
Алексей обнял ее сзади, положив подбородок ей на голову.
— Все хорошо? — тихо спросил он.
— Да, — так же тихо ответила Анна, закрывая глаза. — Теперь – да.
За окном шел снег, заметая старые следы. Война была проиграна всеми. Ольга Петровна – потеряла семью. Они – потеряли иллюзии и часть душевного покоя. Но в этой тихой, выстраданной передышке, в этом хрупком перемирии двоих людей у кроватки их ребенка, рождалось нечто новое. Не идеальная сказка, а прочный, настоящий мир. Мир, в котором главным был не страх перед прошлым, а тихая, неуверенная надежда на будущее. Их будущее. Втроем
Читайте и другие наши истории по ссылкам ниже:
Пожалуйста, дорогие наши читатели, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить. Виктория будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть небольшой ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера!)