«Папа, не бей маму. Лучше меня» - Сказала трехлетняя Лена, маленькая храбрая девочка, подойдя к пьяному отцу, который орал на мать...
Он стоял под ее окном, опираясь на клюку, и смотрел вверх, на светящийся квадрат, за которым кипела жизнь, ему не принадлежавшая. Двадцать лет. Целая жизнь. Жизнь, которую она вырвала у судьбы с муками, а он проспал в горьком дурмане собственной жалости
Марина подошла к окну, отодвигая белую тюль, и замерла. Сердце, наученное осторожности, не дрогнуло, лишь тяжело и глухо качнулось, словно маятник в старых часах, отмеряющий не время, а прожитое. Он. Его силуэт, кривой и неуверенный, был узнаваем с первого взгляда, несмотря на всю его изломанность. Как узнаваем запах гари, даже если пожар был давно.
— Мама, ты чего?
— Ничего, дочка. Иди к детям.
Старшая, Аня, уже хозяйка и мать двоих малышей, бросила встревоженный взгляд на мать, потом в окно. Она узнала отца. Ее лицо, такое же мягкое, как у Марины в молодости, застыло в маске холодного отвращения.
— Он зачем? Бухой снова, что ли?
— Не знаю. Иди, говорю.
Марина накинула на плечи кардиган. Она не боялась. Страх кончился много лет назад, в тот день, когда она, зажав в одной руке сумку с детскими вещами, а в другой – руки двух перепуганных девчонок, вышла из парадной их старой трехкомнатной квартиры. Он тогда орал ей вслед, хрипло, по-звериному. А она, обернувшись в последний раз, выдохнула слова, которые отпечатались в памяти, будто раскаленным железом: «Чтобы руки твои, которые били меня, и ноги, которые пинали меня, отсохли». Молодая была. Глупая. Не знала, что слова – это стрелы, которые могут вернуться.
Первый раз она увидела его в институтском читальном зале. Шел третий курс. Она, как всегда, забилась в самый дальний угол, готовясь к семинару по сопромату. В ее мире царили строгий порядок, формулы и тишина. И вдруг эту тишину взорвал громкий, насмешливый голос.
— Петров, сдавайся! Ты эту формулу не выведешь, даже если просидишь тут до второго пришествия!
Она подняла глаза. В центре зала, развалясь на стуле, сидел он. Высокий, плечистый, в мятой рубашке с закатанными рукавами. Карие глаза смеялись, белые зубы ослепительно сверкали на смуглом лице. Он был воплощением хаоса, шума и жизни, которых ей так не хватало.
Их взгляды встретились. Он тут же встал и направился к ее столу. Шаг был упругим, спортивным. Весь он источал какую-то животную силу и уверенность.
— Извини за шум, — сказал он, и его голос прозвучал нарочито тихо, почти интимно. — Я Виктор. А ты, я вижу, единственный человек здесь, кто действительно что-то понимает в этих дурацких стрелах Навье.
— Марина, — выдохнула она, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.
— Марина, — повторил он, как будто пробуя имя на вкус. — Красиво. Твердо. Как морской камешек.
Он сел рядом, без приглашения, взял ее конспект. Его пальцы, длинные, сильные, с аккуратными ногтями, лежали на ее аккуратных записях. От него пахло солнцем, свежим ветром и дешевым одеколоном. Для нее, выросшей в семье, где пахло лекарствами и болезнью отца, этот запах был дурманом.
И они вернулись. Через полгода после ее побега его жестоко избили в подворотне собутыльники. Проломили череп, повредили позвоночник. Месяцы в больнице, паралич, инвалидное кресло. Потом – мучительное возвращение, он заново учился ходить, но навсегда остался калекой. А характер – нет. Характер остался прежним: злым, обиженным на весь мир, вечно ищущим виноватых.
Она вышла на улицу. Прохладный вешний воздух пах талым снегом и надеждой, которой в ее жизни теперь было вдосталь.
— Чего тебе, Виктор?
— Марина... – его голос, некогда громовый, стал сиплым и слабым. – Просто посмотреть хотел. На тебя. Говорят, ты... большая начальница теперь. Звания имеешь
Она молчала, глядя на него. На впалые щеки, на седину в небритой щетине, на пальцы, криво сцепленные на рукояти клюки. Те самые руки.
Этими же руками он впервые дотронулся до ее беременного живота, когда она носила Аню. Они уже жили в маленькой комнатке в коммуналке. Он устроился на завод, она заканчивала институт. Он был на седьмом небе от счастья.
— Лежи, не двигайся, — приказывал он, застилая кровать свежим бельем и подкладывая под нее все подушки. Его лицо, обычно такое дерзкое, сейчас сияло таким изумленным, почти детским счастьем, что у нее наворачивались слезы.
— Слышишь? — шептал он, прижимаясь ухом к ее напряженной коже. — Она стучит! Как маленький моторчик. Наша дочка.
Он носил ее на руках по их комнатенке, кормил с ложечки, когда ее мучил жуткий токсикоз, и читал вслух не сказки, а «Войну и мир» — «для развития интеллекта наследницы». Она смеялась сквозь слезы, гладила его густые, непослушные волосы и думала, что это и есть счастье — теснота, вечный запах щей из общей кухни, его сильные, нежные руки, которые казались ей опорой на всю жизнь. Она прощала ему вспышки гнева из-за мелочей, ревность к однокурсникам. «Он просто очень любит», — убеждала она себя.
— Дети... как?
— Выросли. Учатся. Работают. У меня внуки, Виктор. Двое.
— А у меня... – он горько усмехнулся. – Никого. Все сбежали. Словно ветром сдуло.
Он женился еще пять раз после нее. Каждая жена не задерживалась дольше года. Говорили, он их бил. Так же, как и ее. А потом они уходили, не оглядываясь. Он всем рассказывал, что ему не везет, что все женщины – стервы и дармоеды.
Первый удар. Он был настолько оглушающей неожиданностью, что мир на секунду перевернулся и съежился до размеров кухни в их новой, наконец-то полученной трехкомнатной квартире. Ей казалось, счастью не будет конца. Но он пришел с работы мрачный, хмурый. Что-то не сложилось, кого-то не повысили.
— Ужин холодный, — бросил он, сгребая со стола тарелку с супом.
— Виктор, я только с работы, я...
— Вечно ты только с работы! А я, значит, должен есть эту бурду?
Она попыталась успокоить его, положила руку ему на плечо. Он резко дернулся.
— Не тронь меня!
Поворот. Короткий, будничный замах. И вдруг — огненная, разрывающая боль в скуле. Не крик, не стон — тихий, влажный щелчок. Она не упала, не закричала. Она отшатнулась, упираясь спиной в косяк кухонной двери, и смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах понять, что произошло. В ушах звенело. По лицу растекалось теплое. Он стоял перед ней, и его лицо было искажено не злобой, а каким-то животным ужасом. Он смотрел на свою собственную руку, будто видел ее впервые.
— Маринка... Господи... Прости, я не хотел, — он залепетал, рыдая, обнимая ее, целуя ушибленное место, слюнявое от его слез. — Я с ума схожу, понимаешь? Эта работа... эта жизнь... Ты же не бросишь? Ты же моя хорошая?
И она, оглушенная, в шоке, видя его искренние, как ей казалось, слезы, кивала. Прощала. Ведь он — Виктор, отец ее ребенка, ее первая и единственная любовь. Это просто случайность. Срыв. Больше такого не повторится.
— Ну не могут все женщины быть плохими, а ты один – хороший? – тихо произнесла Марина, словно читая его старые мысли.
— Ты первая начала! – вдруг зло выкрикнул он, и в его глазах мелькнул знакомый, дикий огонек. – Ты ушла! Бросила! Квартиру бросила, все!
— Я спасла детей. И себя. А квартиру... я другую получила. За работу. Той, старой, мне было не жалко. Как и тебя.
После рождения младшей, Лены, все стало катастрофически хуже. Он потерял хорошую должность, запил. Удары стали привычными, как смена времени суток. Она научилась прятать синяки под воротниками и тональным кремом. Научилась улыбаться на родительских собраниях, рассказывая, что «муж в долгой командировке». Она жила в постоянном, животном страхе. Страхе скрипа входной двери, его шагов, его настроения. Но самое страшное случилось, когда Лена, тогда еще трехлетняя, подойдя к пьяному отцу, который орал на мать из-за недосоленного супа, потянула его за руку и тихо, с детской серьезностью сказала: «Папа, не бей маму. Лучше меня». В ту ночь, когда он рухнул в пьяное забытье на диване, она не плакала. Она собрала две сумки. Самые необходимые вещи. Документы. Фотографии. Игрушки девочек. Больше не могла. Не было права терпеть
Он попытался сделать шаг, но споткнулся, и его тело болезненно перекосилось. Она не подала руки. Не двинулась с места. Просто стояла. Стояла, как скала, которую двадцать лет шлифовали ветра и дожди.
— Прокляла ты меня тогда, – прошипел он. – Я все помню. «Чтобы руки... отсохли». И ведь отсохли, Марина! Видишь? Видишь?! – Он тряс перед ее лицом своей искривленной, беспомощной кистью.
— Это не я, Виктор. Это ты сам. Ты сам все для этого сделал. Мои слова... они просто догнали тебя. Ты сам шел им навстречу
И она ушла. Ушла в никуда...
Она устроилась в крошечный районный комитет по культуре. Уборщицей. С дипломом инженера. Стирала полы, таскала тяжелые ведра, а по ночам, уложив детей, учила нормативные документы, законы, писала аналитические справки. Руки, которые он бил, стирали в кровь. Спина, которую он пинал, гнулась от усталости.
Но внутри росла сталь. Ее заметили. Подняли. Сначала секретарем, потом специалистом, потом начальником отдела. Она горела работой, как спасением. Она покупала дочерям платья не с чужого плеча, а новые, яркие. Они снимали комнату, потом однокомнатную квартиру. Потом она получила служебное жилье. Две комнаты. Когда они въезжали, Аня, уже подросток, сказала: «Мама, здесь пахнет спокойствием». Это была ее главная победа. Тихая, выстраданная.
Он замолчал, тяжело дыша. В его глазах стояли слезы – слезы бессильной ярости и жалости к себе.
— Я... я один. Совсем один. Никто не придет. Умру, и вонять буду, пока соседи не вызовут ментов.
— Это твой выбор. Ты мог бы измениться. Попросить прощения. Найти работу, хоть какую-то. Но ты выбрал лелеять свою злобу. И она тебя съела.
Из подъезда вышла Аня. В руках она несла стакан воды. Но не ему. Она протянула его матери.
— Мам, выпей. Не нервничай.
— Я спокойна, дочка.
Аня, ее первенец. Та самая девочка, чей стук сердца он слушал когда-то с таким восторгом. Она видела больше всех. Помнила, как однажды вцепилась в его ногу, пытаясь оттащить от матери, а он, не глядя, отшвырнул ее в сторону так, что она ударилась головой о батарею. С тех пор в ее глазах, таких похожих на его, жила эта отстраненная, ледяная стена. Никакие подарки, никакие редкие визиты в юности не смогли ее растопить. Она научилась защищать мать. Это стало ее главной, невысказанной жизненной миссией.
Виктор смотрел на свою взрослую дочь. На ее строгое, красивое лицо, на дорогую, стильную одежду. На то, как она бережно коснулась плеча матери. В его взгляде было что-то похожее на прозрение. Жуткое и запоздалое.
— Анна... – пробормотал он.
— Меня зовут Анна Викторовна, – холодно отрезала она. – Для вас. И прошу больше не приходить. Не тревожить мою мать. Она прошла через достаточно.
Он смотрел на нее и видел ту самую Марину из читального зала — ту же мягкость линий, тот же ясный лоб. Но в глазах... в глазах у этой женщины был не испуг и не смущение, а сталь. Сталь, которую выковали его же руки. И он вдруг с абсолютной, обескураживающей ясностью понял: он не просто потерял жену. Он потерял дочерей. Внуков. Семью. Уют. Уважение. Все. И виноват в этом был только он. Его характер. Его руки.
Она взяла Марину под локоть и мягко повернула к подъезду. Та не сопротивлялась.
— Марина! – крикнул он им вслед, и в его голосе слышались уже не злоба, а отчаянная, щемящая тоска. – Прости...
Марина остановилась. Обернулась. В ее глазах не было ни торжества, ни ненависти. Была лишь усталая, бесконечно далекая печаль.
— Я тебя простила давно, Виктор. Чтобы самой жить. А ты... ты сам себе не можешь простить. В этом твоя казнь. И она страшнее любого моего проклятия.
Она вошла в подъезд. Дверь закрылась. Теплый свет из ее окна погас, будто его и не было. Виктор остался один в наступающих сумерках. Он смотрел на свои руки, на ноги, которые почти не слушались. Он вспомнил ее молодое, испуганное лицо в дверном проеме. Свои крики. Ее тихий, пророческий голос. И впервые за двадцать лет невыносимой, одинокой жизни он понял, что она была права. Не в проклятии. А в том, что выжила. Что дети ее выросли хорошими людьми. Что у нее есть внуки, звания, уважение.
А у него – только клюка и невыносимая тяжесть собственного характера, который, как ржавая цепь, тянул его на дно. Он медленно, ковыляя, поплелся прочь. Слезы текли по его щекам, но вытирать их было некому и незачем. Его тюрьма была с ним всегда. Ее стены были сложены из его гордыни, а решетки выкованы из его злобы. И дверь в эту тюрьму заперта изнутри
А высоко в квартире, зажигая свет в гостиной, где резвились внуки, Марина смотрела на их счастливые лица и думала о том, как странно устроена жизнь. Она выиграла свою войну. Не злобой, не местью, а тихим, упрямым терпением. Капля, точившая камень. И камень этот – ее прежняя, полная страха и унижений жизнь – остался далеко позади, превратившись в пыль. А из пыли той вырос сад
Пожалуйста, дорогие наши читатели, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить. Виктория будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть небольшой ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера!)