Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 92
Мы ехали молча. Я чувствовала, как напряжение, державшее меня в плену последние дни, начинает отпускать. Оно уходило, словно утренний иней, оставляя после себя лишь легкую слабость. Прислонилась головой к мягкому подголовнику и устало сомкнула веки.
– Ты в порядке? – спросил отец, его голос был тихим, но полным тревоги.
– Теперь да, – ответила я, открывая глаза. – Папа, как ты узнал? И как ты так быстро…
– Сначала Тамара Макаровна пришла ко мне в кабинет со своими сомнениями, – он горько усмехнулся. – Твоя «сильная простуда» ее не убедила. Она знает тебя слишком хорошо, Алина, а с недавних пор и меня начала изучать, как прежде – Жирафа. Не зря сделал ее главой секретариата. Гиена, как вы ее называете, невероятно проницательная женщина и большая умница. Характер, конечно… но мне с ней детей не крестить. Так вот, она сразу поняла, что с тобой что-то не так. Материнское чутье, помноженное на многолетний жизненный опыт. Она пришла ко мне, и я сразу же связался с Игорем Петровичем. Он всё и рассказал, не стал отнекиваться.
Отец сжал мою руку.
– Я немедленно вылетел. Андрей… генерал… он мой старый товарищ. Помог разобраться с этой ситуацией быстро и без лишнего шума. Он имеет право отозвать любое дело на стадии дознания, если считает, что оно сфабриковано или ведется с нарушениями. Насколько я понял со слов Захарова, там всё именно так и обстоит. Тебя пытаются подставить.
– Да, мы с Игорем Петровичем пришли к такому же выводу. Дело явно сфабриковано, – подтвердила. – Дознаватель Градов из штанов был готов выпрыгнуть, чтобы меня «закрыли».
– Я знаю. И он за это ответит. Его карьера закончилась в тот момент, когда он решил тронуть тебя. Но не сейчас. Сейчас главное – ты.
Я посмотрела на Владимира Кирилловича.
– Куда мы едем? Ко мне?
Отец отрицательно покачал головой.
– Нет. В мою загородную резиденцию.
– Зачем?
– Там безопаснее. Твоя квартира уже, скорее всего, под наблюдением. Наверняка Градов отправил туда какого-нибудь из своих соглядатаев из числа местных алкашей, чтобы присматривали и подмечали. Мне нужно, чтобы ты была в месте, которое могу полностью контролировать. Где ты будешь в безопасности, пока не разберусь с этим делом до конца.
Он посмотрел на меня с такой решимостью, что я поняла: спорить бесполезно.
– К тому же, – добавил он, – там тихо. Тебе нужно прийти в себя.
Я кивнула. Загородная резиденция Леднёва. Однажды там уже побывала, – в тот вечер, когда Владимир Кириллович сообщил, что он мой отец. Красивое место. Огромный дом в стиле модерн, окруженный высоким каменным забором и сосновым лесом. Не просто жилище, а крепость, убежище. Место, где власть и деньги создали идеальный барьер от внешнего мира.
Мы ехали около часа. Сначала мелькали унылые окраины города – однообразные многоэтажки, серые остановки, выцветшие вывески, лица прохожих, уставшие и чужие. Потом, как по неведомому щелчку, всё это начало растворяться: бетонные стены сменились зелёными просветами, где редкие деревья росли вдоль дороги, а затем – полями, уходящими за горизонт. Воздух стал заметно свежее, мягче, будто в нём растворили что-то живое, забытое.
Машина двигалась бесшумно, словно по гладкому стеклу, и я впервые за многие дни позволила себе не думать, просто смотреть, как проплывают мимо деревья и линии электропередачи. Всё это казалось частью долгого пробуждения – как если бы возвращалась из кошмарного сна, где всё было больно и неясно.
Отец, сидевший рядом, ничего не спрашивал. Он знал: слова сейчас лишь мешали бы. Его ладонь лежала поверх моей – тяжёлая, теплая. Её прикосновение будто возвращало мне плотность реальности: да, я здесь, жива и здорова, всё позади, нахожусь под надёжной защитой близкого человека.
Когда город остался далеко позади, трасса стала шире и лучше – ровная, чистая, будто вылизанная. По обеим сторонам густо стояли сосны, и в чуть приоткрытое окно врывался терпкий запах хвои. Я поймала себя на мысли, что впервые за всё это время мне не страшно. Только дорога и отец.
И еще Роман. Я видела, как адвокат забирал мои вещи в полиции. Но успел ли передать водителю Леднёва?
Мы свернули с основной трассы на узкую, извилистую дорогу, которая вела вглубь леса. Асфальт был без единой трещины, и машина шла плавно, как лодка по тихой воде. Через несколько минут среди деревьев мелькнули кованные ворота – высокие, темные, с литым вензелем, который я смутно запомнила, – тогда здесь было слишком темно. Водитель сбавил скорость, и створки распахнулись почти беззвучно.
Сразу за воротами начинался парк. Газоны были идеально подстрижены, клумбы аккуратно выведены, словно каждая травинка стояла по стойке «смирно». Среди сосен виднелись мраморные скамьи и фонари с мягким светом. Казалось, время здесь текло иначе – медленнее, благороднее.
Дом возник внезапно, как призрак из тумана. Трёхэтажный, облицованный светлым камнем, с панорамными окнами и широкими террасами. Он не кичился богатством, но его величие чувствовалось в каждой детали: строгие линии, ровные колонны, огромная резная дверь. Это было место, где власть не демонстрировалась, будучи чем-то естественным.
Машина остановилась у крыльца. Дверь открыл не водитель, а Николай – управляющий, так его представил отец. Он выглядел так же, как хозяин особняка: подтянутый, седовласый, с глазами человека, который знает всё, но никогда не скажет.
– Владимир Кириллович, Алина Дмитриевна, добро пожаловать, – произнёс он, кивнув с почтением.
– Спасибо, Николай, – коротко ответил отец.
Воздух здесь был другой. Прохладный, влажный, густой, наполненный ароматом хвои и сырой земли. Я вдохнула глубоко, почти жадно. Казалось, каждая клетка тела оттаивает после пребывания в камере.
Отец посмотрел на меня оценивающе:
– Пошли в дом, дочка. Тебе нужно привести себя в порядок, поесть, потом как следует выспаться.
– Папа, моя сумка…
– Николай принесёт в твою комнату, не волнуйся, – он усмехнулся. – Успеешь еще наговориться со своим Орловским.
Внутри дом оказался ещё светлее, чем я запомнила. Просторные залы, высокие потолки, полированный камень, дерево, стекло. Ни золота, ни показного блеска – всё строго, функционально. Из каминного зала тянуло запахом дров и кофе. В этом тепле было что-то почти материнское.
– Твоя комната наверху, – сказал отец. – Как поднимешься, направо, вторая дверь по коридору.
Я поднялась по широкой лестнице. Комната встретила светом и тишиной. Огромная кровать под белым покрывалом, мягкие подушки. На прикроватной тумбочке хрустальный графин с водой, свежие цветы в вазе – всё продумано и очень уютно. Подошла к окну. За стеклом – лес, темный, неподвижный, как охрана, стоящая на посту. Там не было ни одного постороннего звука. Сразу почувствовала себя в полной безопасности. Но, глядя на высокие сосны и железную ограду, понимала – это всё-таки крепость, и в ней я немного пленница, пусть и добровольная.
Послышались шаги, я обернулась. В дверном проёме появился папа.
– Отдыхай, Алина. Я буду в кабинете. Через полчаса ужин. Нам накроют в малой гостиной, я за тобой зайду, а то еще заплутаешь, – он улыбнулся и закрыл за собой дверь. Я осталась одна.
Молча сняла одежду, пропитанную запахом допросной – металлическим, тяжёлым, мерзким – и пошла в ванную. Там долго стояла под горячей водой. Казалось, она смывает всё: страх, унижение, усталость, неприятные взгляды дознавателя и свидетелей, прикосновения и запахи. Когда вышла в мягком халате, запах дома уже проник в меня – аромат чистоты, тепла, уюта. Я подошла к зеркалу. В отражении – не испуганная подозреваемая, не бледная тень, а дочь Владимира Кирилловича Леднёва. Взгляд стал тверже, подбородок – выше.
Я легла на постель. Бельё пахло свежестью. Сквозь окно виднелся узкий просвет между кронами – кусочек неба, прозрачного, как утренний лёд. Завтра начнётся новая битва – я знала это. Ну, или, скорее, чувствовала. Но сегодня я под защитой человека, чья воля была для многих законом. Увидела на комоде сумочку. Достала телефон и позвонила Роману. В нескольких коротких фразах рассказала всё, что произошло.
Орловский порывался приехать, пришлось ему отказать. Дом-то не мой всё-таки, здесь Леднёв решает.
– Но мы скоро с тобой увидимся, Рома, – обещала я.
– Страшно по тебе соскучился, – ответил он.
Мы поговорили еще немного, а после в дверь постучали.
– Дочь, пора ужинать, – сказал отец.
***
На следующее утро я проснулась от запаха кофе и свежей выпечки. Солнечный свет, густой и золотой, лился в комнату сквозь неплотно задернутые шторы. Какое-то время лежала, не двигаясь, вслушиваясь в мягкие, почти домашние звуки – звон посуды внизу, негромкий шелест шагов по паркету, шорох ветвей за окнами. Всё это казалось сном о нормальной жизни, – той, что едва не потеряла.
Я потянулась, вдохнула аромат кофе – терпкий, бодрящий, как новая глава – и встала. Подошла к раздарённой, раскрыла ее и ахнула: внутри одежды было столько, что хватило бы на десятерых. Стала примерять вещи и поразилась тому, насколько они мне подходят. Потом рассмеялась. Ну конечно! Это отец постарался. Не знал, что я ношу, вот и приказал купить много разных предметов. Выбрала тёплый домашний костюм, не сковывающий движения, – захотелось мягкости и уюта после того, как почти двое суток провела в уличной одежде.
Когда я спустилась вниз, дом уже проснулся. Сквозь окна столовой пробивался свет. Отец сидел за большим, полированным столом, за которым, казалось, можно было решать судьбы стран. Перед ним лежал планшет, рядом чашка с густым черным кофе. Он был в домашнем, но элегантном кашемировом свитере и выглядел безупречно: даже в утренней небрежности Леднёв оставался человеком, к которому невозможно приблизиться без почтения.
– Доброе утро, дочка, – сказал он, отодвигая гаджет. Голос звучал спокойно, ровно, будто вчерашнего напряжения и не было. В его глазах ни тревоги, только тепло и собранность человека, привыкшего держать под контролем не только людей, но и саму реальность.
– Доброе, – ответила я, садясь напротив.
Николай, как тень, появился за спиной и поставил передо мной поднос: омлет с зеленью, хрустящие тосты, ломтики сыра и свежевыжатый апельсиновый сок. Всё выглядело так, будто этот завтрак готовили не для человека, а для ритуала возвращения к жизни.
– Ешь, – коротко сказал отец. – Нам нужно поговорить.
Я послушно взяла вилку и стала завтракать. Еда по сравнению с той, чем меня кормили в полиции, была восхитительной.
– Я связался с Игорем Петровичем, – произнёс отец, вытирая губы салфеткой. – Он подтвердил: дело разваливается. Свидетель, тот самый сосед, как ты уже знаешь, оказался пьяницей и лжецом. Подозреваю, его подговорили, но он сам запутался и выдал себя. Это хорошо.
Я положила вилку, стараясь не показать, как дрогнули пальцы.
– Но Градов не успокоится, – продолжил он. – Он амбициозен, и, что хуже, теперь унижен.
– И попытается найти что-то ещё? – тихо спросила я.
– Именно. Поэтому ты останешься здесь.
– А как же генерал?
– Ну, он тоже не всесилен. Если найдутся железные доказательства твоей причастности к похищению Северова, то даже и генерал ничего не сделает. Ну, или сделает, но не сразу.
Я оторвала взгляд от тарелки.
– Папа, я не могу сидеть здесь взаперти. Мне нужно на работу.
Он посмотрел на меня с лёгкой, почти жалостливой улыбкой.
– Твоя жизнь важнее. К тому же, – он сделал паузу, глотнул кофе. – Я уже решил твою проблему с работой.
– Что? – не сразу поняла, о чём говорит отец.
– Всё просто. Ты уволена.