Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 91
Я смотрела на закрывшуюся дверь, и в голове звучала одна мысль: тоже могу быть сильным соперником. Это была не просто победа, а подтверждение того, что в этой игре на выживание можно и нужно давать отпор. Моя внутренняя сталь, которую они пытались сломать, только закалилась.
Игорь Петрович наклонился ко мне, его голос был тихим, но твёрдым, как гранит:
– Хороший ход, Алина Дмитриевна. Он сам себя подставил. Но не расслабляйтесь. Градов – зверь раненый, он теперь будет бить ещё больнее, искать другие зацепки. Попытается использовать против вас мать Северова или ту бухгалтера из «Проспекта». Правда, это лишь косвенные улики, они ему не особо чем помогут.
– А что может помочь как следует?
– Ваши следы в машине Северова и кровь в багажнике.
– Мои следы там быть могут, – печально сказала я. – Мы всё-таки с Леонидом состояли в отношениях, иногда он подвозил меня с работы домой или утром в офис. Так что в этом ничего удивительного. То же самое касается моего шарфа. А вот насчёт крови… – я задумалась.
Адвокат встал, поправил свой пиджак и галстук.
– Что ж, Алина Дмитриевна, как бы там ни было, но обвинение вам пока не предъявлено, а это означает, что дознаватель Градов только ищет повод, чтобы вас закрыть. То есть у нас есть время разнести его аргументы в пух и прах. Главное, в чём теперь наша проблема – отсутствие вашего алиби на момент похищения и та старушка, которая якобы вас видела выходящей из подъезда в то утро вместе с Северовым.
– Разве ее показаний достаточно, чтобы дольше держать меня здесь? – удивилась я. – Там какой-то божий одуванчик что-то видел, а мне тут торчать?
– Ничего не поделаешь, Алина Дмитриевна, таковы правила. Но есть и хороший знак. Завтра утром истекает время, отведённое Градову на принятие решения. Это время, полагаю, он будет землю носом рыть, чтобы откопать против вас нечто эдакое.
Я кивнула.
– Пусть ищет.
Тоже поднялась. Допросная, ещё минуту назад бывшая полем битвы, теперь казалась просто грязным, серым помещением, из которого выветрился весь драматизм. Выходя, я бросила последний взгляд на пустой стол, на котором еще совсем недавно лежали бумаги из состряпанного в отношении меня дела, с силой вдохнула и ощущала, как что-то внутри меня распрямляется. Это было не облегчение, а скорее пружина, которую долго сжимали, и вот она наконец получила возможность выпрямиться.
Раскрытая ложь соседа – хоть маленькая победа, но победа. Она была горькой, как лекарство, но необходимой. Её нельзя переоценивать: один свидетель, отказавшийся от своих показаний ввиду их лживости, – еще не развал всей машины обвинений, но в коконе обвинений, которым меня постарался накрыть Градов, появилась щель, и её было достаточно, чтобы увидеть свет.
Я не ожидала, что лишь здесь, среди этих стен, до меня дойдёт понимание очевидного, что не осознают те, кто никогда не сталкивался с правоохранительной машиной: свидетели – люди. Не безликие фигуры в протоколе, а живые, уязвимые мишени. Их можно настроить, их можно подкупить, можно задеть за больное и получить желаемый результат.
Как в случае с Павлом Ивановичем, которого, видимо, купили бутылкой или обещанием закрыть глаза на какое-нибудь правонарушение. Или с Оксаной Вайсбурд, которая ни с того ни с чего решила пойти против меня, зная прекрасно, что теперь я не просто исполнитель, а топ-менеджер, и значит возможностей для самозащиты у меня намного больше, чем прежде. Вот ее, интересно, на чем зацепили? На какой-нибудь финансовой махинации, скорее всего. Или, может, человека сбила на пешеходном переходе, и Градов ей обещал смягчить приговор или вообще закрыть дело, если она открыто заявит, как видела мою ссору с Северовым. А в данных обстоятельствах это уже не просто выяснение отношений, а мотив для похищения или даже чего-то похуже.
Вопрос в том, кто настроил этих людей против меня и зачем. Это не Градов, он лишь исполнитель. За ним должен стоять кто-то, кто знал о моих отношениях с Романом, о моей работе, о моих коллегах. Я посмотрела на Игоря Петровича. Он поймал мой взгляд и кивнул почти незаметно – поддержка, которая заменяет слова. Понял, что я увидела нечто большее, чем просто очную ставку.
Мы шли по коридору, и каждый шаг отдалял меня от душной комнаты, но приближал к новому, более опасному этапу. Я понимала: это не конец, лишь поворот. Их сеть кокон слабину, но остался. Он соткан не из случайных нитей, и если хочу выжить, придётся не только ждать, но и пытаться выйти на след ткача, задумавшего всё это.
– Игорь Петрович, – тихо сказала я, когда мы остановились у двери в камеру. – Оксана. Она не просто лжет. Мне кажется, она играет и не слишком-то боится, если ее ложь раскроется.
Адвокат прищурился, его усталая улыбка исчезла.
– Значит, она не просто свидетель. Она – часть плана.
– Именно. И я хочу знать, кто ей платит. Или что ей пообещали.
Захаров кивнул, и в его глазах впервые за эти дни я увидела не сочувствие, а азарт.
– Хорошо, Алина Дмитриевна. Понял, что нужно делать. Но будьте осторожны. Вы охотитесь на того, кто уже охотится на вас.
Дверь за мной закрылась с металлическим лязгом, но я уже не чувствовала себя в западне. Отошла от двери, прислонившись спиной к холодной стене. Камера была маленькой, но сейчас она казалась огромным, пустым пространством, где наконец-то можно было дышать и думать. Закрыла глаза, пытаясь восстановить картину. Кто-то грубо, неумело, но упрямо пытался меня подставить. Вот кому это понадобилось и зачем?
Не прошло и двух часов, как дверь раскрылась, и я увидела на пороге человека, которого никак не ожидала: там стоял мой отец, Владимир Кириллович Леднёв. Он был одет не в свой обычный, безупречно сшитый деловой костюм, а в темно-синий кашемировый плащ, который, несмотря на свою элегантность, выглядел здесь совершенно чужеродно, как произведение искусства в сарае. Его плащ, казалось, впитал в себя свет большого города, и его присутствие было настолько мощным, что даже пыль в воздухе, казалось, замерла.
От отца исходила аура неприкосновенности и власти, которая не нуждалась в подтверждении. Его волосы, тронутые благородной сединой, были слегка растрепаны, а в глазах читалась смесь ярости и облегчения, которую я никогда раньше не видела. Он выглядел старше, чем обычно, но его присутствие мгновенно заполнило собой всю камеру, вытеснив затхлый воздух и напряжение.
За ним виднелись две фигуры: ленивого сержанта, который меня конвоировал туда-сюда, а теперь вытянулся по стойке «смирно», задрав подбородок и уставившись куда-то вверх, и мужчины отцовского возраста в форме с большими звёздами на погонах. Генерал, – я с детства привыкла разбираться в званиях, однажды выучив их в журнале, – был высок, с широкими плечами и лицом, изборожденным морщинами, которые, однако, не портили его, а придавали ему вид человека, привыкшего принимать суровые решения. Его китель был идеально отутюжен, а на груди поблескивали орденские планки, говорящие о долгом и безупречном служении. Смотрел офицер тяжело и пронизывающе, словно оценивал не только обстановку, но и вникал в саму суть происходящего. Каждая деталь его формы, от идеально начищенных ботинок до золотого шитья на погонах, говорила о его высоком положении и безусловном авторитете. Он стоял чуть позади отца, а когда увидел меня, взгляд стал заинтересованным.
Леднёв подошел, его взгляд скользнул по моему лицу, помятой одежде, и я увидела, как в нём гаснет ярость, уступая место нежности. Он крепко обнял. Этот жест был не просто утешением, а еще, как мне показалось, утверждением его власти, права на дочь. Я почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с запахом улицы и свежего воздуха, и на мгновение забыла, где нахожусь.
– Алина, – прошептал он мне в волосы, – девочка моя, я здесь. Всё будет хорошо. Папа рядом, – затем он отстранился, словно смутившись проявления собственной нежности, взял меня за руку, и его хватка была твердой и решительной. – Пошли отсюда. Ни минуты здесь больше не останешься.
Его голос был низким, но в нем звучала сталь, какую я слышала разве что во время совещаний в «Проспекте». Мы двинулись к выходу. Генерал подвинулся, сержант остался стоять у стены, его фигура была неподвижна, как статуя. Когда почти достигли двери, ведущей из коридора в холл, дорогу перегородил старший оперуполномоченный Градов. Он выглядел нервным, но в его глазах еще горел огонек профессионального упрямства. Встал, расставив ноги, словно пытаясь остановить локомотив.
– Что здесь происходит? – поинтересовался он. – Куда вы ведёте подозреваемую? Вы кто такой? По какому праву?
– Я ее забираю, – ответил отец, не повышая голоса, но его тон не оставлял места для дискуссий. Он даже не остановился, просто попробовал обойти дознавателя, потянув меня за собой.
Градов, который до этого момента вел себя как хозяин положения, теперь выглядел растерянным и почти жалким. Попытка остановить Леднёва была последним, отчаянным жестом человека, который внезапно осознал, что его власть закончилась. Офицер сделал новый шаг, преграждая путь снова.
– Вы не имеете права, гражданка Романовская подозревается в похищении и, возможно, с целью убийства. Решается вопрос о возбуждении против нее уголовного дела, – Градов произнес это с упорством и довольно строго, явно пытаясь произвести на Леднёва впечатление.
– Капитан! – сказал генерал так, что эхо отразилось от стен.
Старший оперуполномоченный, который не заметил большого начальника за нашими спинами в узком коридоре, встрепенулся и, отыскав глазами говорящего, немного побледнел.
– Это я приказал.
Генерал вышел вперед, его тень накрыла Градова. Он был выше, шире, и вся его фигура излучала такую мощь, что дознаватель выглядел рядом с ним подростком.
– Да, но товарищ генерал, – Градов попытался апеллировать, – у нас есть основания полагать, что…
– Ты не понял?! – насупился генерал так, что брови сошлись вместе, образуя глубокую складку над переносицей. Его глаза, серые и холодные, смотрели на Градова с неприкрытым презрением. – Это мой приказ.
Дознаватель обиженно поджал губы. Его лицо стало пунцовым от унижения, когда он понял, что проиграл. Хотел было что-то еще сказать, но сдержался и отошел в сторону, пропуская нас. Даже не посмотрел мне в глаза, его взгляд был прикован к полу.
Мы вышли из коридора. В холле я увидела Игоря Петровича, который мне подмигнул. Его взгляд выражал невысказанное: «Вот видите, Алина Дмитриевна, как я и говорил, надо было сразу позвонить вашему отцу». Но мне ничего сообщать и не требовалась. Сама догадалась, кто сделал тот самый звонок. Недаром Захаров выглядел человеком, только что выигравшим шахматную партию у гроссмейстера. Он кивнул отцу, и тот ответил ему коротким, благодарным кивком.
Генерал проводил нас до машины. Это был черный, представительский седан, который стоял прямо у входа, игнорируя все правила парковки. Водитель, мужчина в строгом костюме, уже открыл заднюю дверь.
Отец остановился у машины. Он пожал генералу руку, и это было не формальное, а теплое, по-дружески крепкое рукопожатие.
– Спасибо, Андрей, – сказал отец, его голос смягчился. – Ты, как всегда, вовремя.
– Не за что, Володя, – ответил генерал, его суровое лицо тронула легкая улыбка. – Береги ее. И позвони мне завтра.
– Обязательно.
Они тепло, по-дружески попрощались. В их коротком обмене фразами чувствовалась долгая история, основанная на взаимном уважении и доверии. Я поняла, что этот генерал – не просто высокопоставленный чиновник, а старый, надежный друг отца, человек, который не задает лишних вопросов, когда нужно действовать.
Я села в машину, отец рядом. Дверь закрылась с тихим, солидным звуком, отрезая нас от внешнего мира. Машина плавно тронулась. Я посмотрела в окно. Градов стоял на крыльце УВД, его фигура была маленькой и одинокой. Он глядел нам вслед, и я знала, что никогда не забудет этого унижения. А еще, скорее всего, упрямо продолжит раскручивать это дело, пытаясь добиться моего обвинения и нового заключения под стражу.