Часть 9. Глава 162
Пока Черняховский боролся за каждый удар своего сердца, клиника имени Земского превратилась в осажденную крепость. За пределами её стен развернулась негласная битва за влияние. Слишком многие хотели занять место заместителя председателя Законодательного собрания Санкт-Петербурга, и то, что Черчилль однажды назвал «схваткой бульдогов под ковром», развернулось во всю ширь.
Часть этой бюрократической возни докатилась и до самой клиники. В первые несколько дней после того, как по городу прокатилась новость о госпитализации туда самого Черняховского, у крыльца стали периодически появляться машины с мигалками, принадлежащие чиновникам самого высокого ранга. Причём они были не только из Северной столицы, но и из Москвы и даже из других регионов. На пятом, административном этаже стали слишком часто появляться люди в дорогих костюмах, среди которых были не только коллеги Леонида Максимовича по законотворческой деятельности, но и партнёры по бизнесу, друзья и даже конкурирующие политики, желающие лично убедиться, что всё случившееся с Черняховским настоящая правда, а не фейк, выдуманный досужими журналистами и блогерами.
Все они пытались прорваться к «телу». Каждый из них хотел либо получить информацию, либо продемонстрировать лояльность, либо убедиться в недееспособности Леонида Максимовича и тайком позлорадствовать, глядя на него, еще недавно такого властного, а теперь жалкого, в проводах и трубках.
Но, как ни старались чиновники самых высших рангов, – в том числе была парочка из федерального центра, – лечащий врач, доктор Вежновец, никого к Черняховскому не пустил. Может, если бы действовал в одиночку, не выдержал бы напора. В прошлом Иван Валерьевич так часто поступал, откровенно опасаясь власть предержащих, поскольку трясся за своё место руководителя клиники.
Но теперь, когда тот большой кабинет, где он чувствовал себя императором, стал для него навсегда недосягаем, доктор Вежновец расслабился. Ему больше не были страшны все эти люди в костюмах. Нет, он им не хамил, а просто и жёстко отвечал:
– К Черняховскому? Нельзя. Он на аппарате ИВЛ. Говорить не может. Пребывает в медицинской коме. Что вы хотите? Посмотреть? Уважаемый, это же не музейный экспонат! Я клятву Гиппократа давал! Не пущу. Все вопросы к главврачу – Эллине Родионовне Печерской.
Чиновники и бизнесмены уходили ни с чем. Понимали: грозить Вежновцу бессмысленно. Многие знали, через что он прошёл, а Иван Валерьевич, хитрая лиса, когда на него начинали повещать голос, демонстративно начинал измерять у себя пульс. От него тут же отставали, боясь, что доведут до второго инфаркта, и начнутся проблемы.
Что приходилось выслушивать доктору Печерской, Вежновец лишь догадывался. Нет, он совершенно не ёрничал по этому поводу. Напротив, сочувствовал Эллине Родионовне. Потому что помнил, каким горячим бывает кресло главврача, а главное – только благодаря этой удивительной женщине он жив, здоров и работает. Она великодушно простила ему годы хамства и издевательств, и обмануть доверие Печерской Иван Валерьевич не хотел.
После отъезда очередного визитёра Вежновец и доктор Комарова встретились в ординаторской. За окном сгущались осенние сумерки, и только свет настольной лампы мягко освещал их усталые лица, создавая атмосферу сосредоточенности и немного грусти.
– Если бы я был сейчас на месте Печерской, – сказал он, наливая себе крепкий чай (из-за проблем с сердцем от кофе пришлось навсегда отказаться, и этот горьковатый, травяной вкус казался ему слабым утешением после привычного адреналина, который давал настоящий бразильский напиток), – то звонил бы сюда в панике и требовал, чтобы мы перевели Черняховского в VIP-палату для «смягчения ситуации», – усмехнулся хирург, делая длинный глоток. – И трясся бы от ужаса, что весь этот «цирк с конями» навредит репутации клиники, а еще хуже – начнут каждый час названивать из вышестоящих структур и требовать, угрожать…
– Неужели вы были таким, Иван Валерьевич? – искренне удивилась Комарова, глядя на него с неподдельным интересом.
– Был, к сожалению. Но изменился. Представляете? На старости лет взял, да и стал другим. Начал смотреть на вещи иначе, – тихо ответил Вежновец, задумчиво глядя в окно, где начали мерцать первые звёзды.
– Ну зачем вы так. Вы совсем не старый. Сколько вам лет, простите за прямоту? – продолжала она с улыбкой.
– Я вас старше лет на двадцать. А вы говорите, что не старый, – усмехнулся Вежновец, почувствовав легкую нотку доброжелательности в её голосе.
– Согласно данным ВОЗ , у вас теперь средний возраст. И продлится он до 60-ти, лишь потом начнётся пожилой, – заметила Ольга Николаевна, поднимая брови и улыбаясь в ответ.
– Спасибо, утешили, – сказал он, покачав головой. – Да, как там Черняховский?
– Стабилен. Пришёл в себя. Но, едва начал соображать, оказался психологически раздавлен. Не привык быть слабым. К тому же та история с его женой… Мне ее коллеги рассказали из отделения неотложной помощи, – призналась она тихо.
– Что за история? – заинтересовался Вежновец.
Доктор Комарова подробно поведала, каким образом в клинику попала жена Черняховского, будучи сильно избитой. Правда, женщина сначала отказывалась писать на него заявление в полицию. Потом сделала это после уговоров Эллины Родионовны, но чиновник подключил свои связи, и дела возбуждать не стали. Ни уголовного, ни даже административного. Ольга говорила тихо, но в её голосе звучала глухая ярость. Она, как и Вежновец, видела в Черняховском не только пациента, но и воплощение безнаказанной власти.
– Всё это и привело Черняховского к сильному стрессу, и вот результат, – резюмировала врач, тяжело вздохнув. Они помолчали, потом она спросила: – Вот вы сказали, Иван Валерьевич, что после инфаркта изменились. Как думаете, а Леонид Максимович? Он станет другим? Или просто будет использовать болезнь в своих целях?
Вежновец криво усмехнулся, вспоминая прежние конфликты.
– Люди его уровня не меняются, Ольга Николаевна. Они лишь на время надевают то одну маску, то другую, но всегда и во всём ищут выгоду. Материальную, социальную, – любую. Так что потом придумает, как превратить этот эпизод в свой аргумент против кого-нибудь или для чего-то. Важно другое. Мы грамотно и чётко сделали свое дело. Спасли народного избранника. И теперь он наш должник. Это важно для клиники.
– А для вас? – с интересом спросила она.
Вежновец посмотрел на неё. Его взгляд был тяжелым, в нем смешивались усталость и старая обида.
– Для меня? Полгода назад, когда был главврачом, да. Теперь я – заведующий отделением и практикующий хирург. Моя задача – спасать. А его подковерные игры… они останутся за дверью операционной. Не забуду, как Черняховский пытался меня сломать, как ноги вытирал. Может, другой бы на моём месте ему крепко за всё отомстил, благо, теперь возможностей предостаточно. Не та дозировка, не тот препарат… Но не бойтесь, ничего этого не случится. Мы с вами продолжим его лечить, контролировать восстановление. Если хотите, так проявится моя месть – полный контроль над тем, кто считал меня мелкой сошкой и не уважал медработников. Он будет жить, но его судьба будет зависеть от наших назначений, от нашего слова. Это и есть высшая форма власти над таким человеком. Пусть и временно.
В этот момент в ординаторскую вошёл Миньковецкий. Он выглядел так, словно не спал трое суток, но его взгляд был ясным. Напряжение последних дней оставило на нём свой отпечаток, но профессионализм брал верх. Он держал в руке распечатку ЭКГ.
– У меня плохие новости, Иван Валерьевич, – сказал он, сдерживая волнение. – У Черняховского поднялась температура. Тридцать семь и восемь.
Вежновец и Ольга переглянулись. Лихорадочное состояние может быть реакцией на введённый антикоагулянт, но также могло сигнализировать о начале инфекционного процесса. Завотделением мгновенно отставил чашку и направился к выходу.
– Исключить инфекцию в месте пункции, – распорядился Вежновец, пока они шли к палате. – И проверить почки. Контраст, который мы вводили, мог дать осложнение, учитывая его возраст и анамнез.
– Уже сделал. Пока чисто, – ответил Миньковецкий. – Но есть ещё кое-что. На ЭКГ – признаки повторного сужения артерии – рестеноза.
Термин прозвучал, как выстрел и означал: триумф может обернуться катастрофой. Это было самое страшное, что могло произойти. Стент, который врачи с таким трудом установили, мог начать «зарастать» из-за избыточного роста внутренней оболочки артерии, или же это был признак образования нового тромба. Любой из этих сценариев грозил повторным инфарктом, который Черняховский мог уже не пережить.
– Немедленно повторная коронарография? – спросила Ольга Николаевна.
– Нет. Это слишком рискованно. Мы только что его стабилизировали, – Вежновец покачал головой. – Повторное вмешательство сейчас – это игра в русскую рулетку. Мы можем спровоцировать диссекцию или разрыв сосуда. Риск не оправдан. Увеличим дозу препаратов, препятствующих тромбообразованию и снижению уровня холестерина. Будем наблюдать. Если температура продолжит расти, или ЭКГ ухудшится, тогда да. Но пока – консервативно.
Иван Валерьевич посмотрел на коллегу.
– Вот и продолжается наша с вами битва, Ольга Николаевна. Операция – это была только разведка боем. Теперь мы должны не дать его сердцу сдаться. И, кажется, это будет самая долгая и изнурительная осада.
Доктор Комарова кивнула, её взгляд был сосредоточен и серьезен. Она чувствовала, как адреналин снова начинает пульсировать в крови, вытесняя усталость.
– Ольга Николаевна, поручаю вам контролировать пациента. Начинайте готовить инфузию с увеличенной дозой препаратов для профилактики послеоперационных тромбозов. И каждые два часа – контроль температуры и ЭКГ. Любое изменение – немедленно мне докладывайте.
– Поняла, Иван Валерьевич, – ответила Комарова.
– Пойдёмте, посмотрим на нашего «должника». Нужно убедиться, что он понимает, что его жизнь теперь зависит не от связей и денег, а от нашей точности и собственной готовности бороться.
***
Следующие двое суток прошли в напряженном ожидании. Каждый час был наполнен тревогой, каждый анализ крови проверялся с особой тщательностью. Черняховский медленно, мучительно восстанавливался. Он начал самостоятельно дышать, говорить, хотя голос был слаб. Его тело, привыкшее к роскоши и комфорту, теперь было тюрьмой.
Он впервые попросил зеркало. Увидев свое бледное, изможденное лицо, отвернулся. Впервые за долгие годы увидел в отражении не маску власти, а простого, напуганного человека. Но в глазах бюрократа читалось не смирение, а ярость от собственной беспомощности.
На третий день доктор Вежновец разрешил ему встать.
– Постельный режим окончен, Леонид Максимович, – сказал он. – Вы должны начать ходить. Понемногу, но часто. Сначала по палате, потом по коридору. Не более пяти метров за раз. Ваша задача – не допускать одышки. Это не просьба, а приказ, который должен быть выполнен.
Черняховский, опираясь на руку медсестры, сделал первый шаг. Это было унизительно. Человек, который управлял судьбами миллионов, теперь не мог пройти и десяти шагов без посторонней помощи. Он сжал зубы, чувствуя, как дрожат колени. Его гордость была растоптана.
Ольга Николаевна наблюдала за ним со стороны.
– Выглядит, как сломленный человек, – прошептала она Вежновцу.
– Он выглядит, как пациент, который осознал свою смертность, – поправил Иван Валерьевич. – Это первый шаг к выздоровлению. Он должен понять, что его прежняя жизнь – с сигарами, коньяком и бесконечными стрессами – убила его. И что теперь он должен жить по правилам, которые диктует сердце, а еще мы, лечащие врачи.
Вежновец не ошибся. Черняховский, несмотря на слабость, начал сопротивляться. Он отказывался от больничной еды, в какой-то момент потребовал еду из ресторана, хотя и знал, что это невозможно. Ольга Николаевна видела в этом не просто капризы, а отчаянную попытку вернуть контроль над своей жизнью и телом, который был потерян за час до того, как власть имущий оказался на операционном столе.
Доктор Комарова была непреклонна. Она лично следил за каждым приемом лекарств и прогулкой, не допуская ни малейшего отступления от режима. «Должник должен быть жив и здоров, чтобы платить по счетам», – думала она, глядя на пациента, который теперь был вынужден подчиняться врачебной воле.
На четвертый день, во время утреннего обхода, Комарова доложила о результатах ночного мониторинга.
– Ночью была короткая серия желудочковой экстрасистолии, Иван Валерьевич. Неустойчивая, но случилась. И ферменты немного поползли вверх, – сказала она, передавая распечатку ЭКГ.
Это означало, что сердце Черняховского все еще находилось на грани срыва. Увеличение ферментов могло сигнализировать о микроповреждении миокарда, а аритмия – о его электрической нестабильности.
Вежновец нахмурился.
– Увеличить дозу препаратов. И подготовить все для повторной эхокардиографии. Не можем ждать, пока рестеноз проявит себя в полной мере. Мы должны быть на шаг впереди.
Он повернулся к Комаровой.
– Видите, Ольга Николаевна? Пациент борется. Но и его сердце борется против него. Наша задача – заставить их работать заодно. И это будет сложнее, чем любая операция.
Вечером того же дня, когда врач дежурила, Черняховский позвал ее. Палата была залита мягким светом ночника, и его лицо, прежде жесткое и властное, казалось изможденным и уязвимым.
– Ольга Николаевна, – его голос был чуть громче, чем шепот, но все еще слаб. – Почему вы здесь? Вы могли бы работать в любой частной клинике, где платят втрое больше и нет такой нервотрепки.
Доктор подошла к пациенту и почувствовала его пристальный, оценивающий взгляд.
– Я здесь, потому что в нашей стране далеко не все люди, скажем честно, большинство, не могут себе позволить платное лечение. Им кто-то должен помогать.
– А Вежновец? Он не ушел, хотя его пытались выдавить. К тому же после инфаркта. Почему?
Ольга Николаевна улыбнулась. Это была искренняя, немного усталая улыбка.
– Иван Валерьевич не ушел, потому что эта клиника – его жизнь. А еще не привык проигрывать. Он спас вас, чтобы доказать, что принципы врачебного гуманизма сильнее вашей власти. Хотя очень сильно сомневаюсь, что вы способны оценить это в полной мере. Да и вообще… хоть как-нибудь.
Черняховский обиженно поджал губы и долго смотрел на нее. В его глазах читалось нечто новое – не столько гнев, скорее замешательство.
– Вы… все здесь странные. Боретесь за меня, хотя я… мог бы вас всех уволить. Вот прямо сейчас, один звонок, и вы на улице, – сказал чиновник.
– Мы боремся не за чиновника, Леонид Максимович. Мы боремся за сердце. А оно у всех одинаковое. Хрупкое. И это единственное, что нас всех уравнивает.