Все главы здесь
НАВИГАЦИЯ
Глава 36
Потом они пошли вниз, к Чарваку. Вода плескалась тихо, лениво, как будто тоже не хотела расставаться.
Нина сняла с руки резинку, собрала волосы.
«Как долго я здесь. Даже волосы отросли. Как давно у меня не было длинных волос!»
Она положила руки Коле на плечи:
— Как будто все еще длится лето. Так тепло! — сказала она. — Но уже нет, не лето. Завтра осень.
Коля не ответил. Он просто смотрел на нее и думал, что, может быть, это и есть жизнь — когда понимаешь, что вот оно счастье, но удержать его нельзя.
…Сентябрь в тех краях всегда стоит светлый, теплый, иногда даже жаркий, но уже мягкий, весь в тонкой, едва видимой дымке и в пряном запахе сухой травы.
Лагерь опустел, Нина и Коля по-прежнему жили в маленьком домике у Васили, у подножия гор, вставали рано, шли к Чарваку, купались, вода все еще была как парное молоко. Потом долго бродили по тропам, собирали дичку, и им иногда казалось, что время затаилось, перестало идти, остановилось навечно.
Рустам несколько раз привозил свою девушку в гости. Василя, к его радости и радости Нины и Коли, приняла Кристину хорошо и спокойно.
А вечером, когда Рустам повез ее в город, сказала Нине:
— Мой мальчик совсем взрослый стал. Он сам знает, чего хочет.
Нина обняла Василю и сказала:
— Вот это правильно, Василя.
— Боюсь только, что она его в город утащит, и я останусь совсем одна.
Василя вопросительно посмотрела на Нину:
— Вы же тоже уедете, Нина-апа?
Нина перестала улыбаться, но ничего не ответила.
…Октябрь принес холодные рассветы, паутину на траве, какой-то совсем другой запах дыма и новые, тихие разговоры. А еще дожди. Иногда они шли сутками, как в Москве. Нина скучала. По дому, по сыну, и даже уже по Ирке. Как она там, без нее?
Нина все чаще сидела у окна, надолго замолкала. Коле казалось, что она что-то решает — не словами, а внутри. Он не спрашивал. Он боялся узнать.
И вот однажды, в середине ноября, она сказала тихо, почти шепотом:
— Коль… завтра поедем в город. Ладно?
— Зачем? — удивился он. — Ты же не хотела. Надо что-то купить?
Она опустила глаза, долго теребила край рукава и только потом произнесла:
— За билетом.
Он понял сразу, еще до того, как она добавила:
— Сын мой вернулся из командировки. Надо поехать. Хоть на время. Коль… ну пойми меня. Мне надо…
Она говорила спокойно, без оправданий — просто как человек, у которого есть долг, который не выбирают.
И Коля кивнул. Не стал уговаривать, не стал говорить глупостей. Только подошел, обнял, долго держал, будто хотел запомнить ее дыхание, ее теплоту, ту самую, что наполнила все эти месяцы смыслом. Верил ли он, что она вернется? И да, и нет. Верил ли он, что тоже не сорвется и не поедет вслед за ней? И да, и нет.
А за окном шел и шел дождь — осенний, долгий, муторный, и они оба знали: начинается другая пора.
Утром Василя, увидев что собираются уезжать, спросила:
— К обеду вернетесь?
Нина кивнула, улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась обычной, спокойной, сели в машину, дверь хлопнула глухо, мотор заурчал, и лагерь, дом, горы — все осталось за поворотом, как будто отрезано ножом.
Ехали молча. Рустам иногда бросал короткий взгляд в зеркало, но понимал — не время говорить.
День был теплый, дождь кончился, солнце било прямо в лобовое стекло, дул легкий ветерок, принося дух поздней осени.
Нина смотрела в окно и ничего не видела. С каждой минутой она все сильнее чувствовала, что оставляет не просто место, а что-то живое, дорогое, нужное, главное. Любимое… и даже уже родное.
Она старалась держаться прямо, не выдавать себя, но внутри все стягивалось, словно узел.
Надо — значит надо. Там сын, дом, а здесь… здесь только сердце.
Коля сидел рядом, смотрел вперед, будто боялся повернуться — вдруг не выдержит.
И машина катила все дальше и дальше, туда, где уже начинался город, шумный, горячий, чужой, и где им предстояло сказать друг другу то, что ни один из них не хотел произносить.
Он ничего не спрашивал. Зачем? Уже знал, но не хотел подтверждения.
Рустам, видно, чувствовал эту немую напряженность, поэтому вел машину осторожно, не торопясь, будто и сам не хотел, чтобы дорога кончалась. Ведь именно там — в городе — начало конца…
Иногда Коля тихо переговаривался с Рустамом — где свернуть, где припарковаться, но голоса звучали глухо, как сквозь воду или вату.
Нина же ловила себя на мысли, что запоминает каждый поворот, каждый куст вдоль дороги, будто видит их в последний раз.
Подъехали к авиакассам — в центре большое, светлое здание с высокими стеклянными дверями и мраморными колоннами. Внутри пахло холодным кондиционированным воздухом и еще чем-то неприятным. Так пахнет разлука.
Нина вошла и сразу ощутила, как сердце сжалось. Люди стояли у окошек, говорили вполголоса, кто-то держал в руках паспорта, кто-то уже складывал билеты в сумку. Все было обыденно и просто, а для нее — будто шаг за черту.
Она подошла к свободному окошку и тихо сказала:
— Москва.
Девушка в форменной блузке подняла глаза:
— На какое число?
И вот тут Нина растерялась.
Словно из головы вылетели все даты.
— Я… не знаю. Может быть… через неделю.
— Двадцать третьего?
— Давайте двадцать пятого.
«Хотя перед смертью не надышаться!»
Она взяла билет, глянула на бумагу, а цифры будто расплылись.
Ничего особенного — просто дата, просто место. Но в ней стояло все: лето, звездная ночь на поле, лагерь, Чарвак, Колины руки.
Она вышла на улицу медленно, держа билет, будто что-то живое.
Коля стоял у машины, опершись на дверцу, и, увидев ее, напрягся. А вдруг передумала?
Она подошла, молча протянула ему билет — не как признание, а как просьбу понять без слов.
Он посмотрел на картонку, потом на нее.
— Значит, двадцать пятого…
Нина кивнула.
Он вздохнул, спрятал билет в ее сумку, закрыл молнию и сказал спокойно, почти шепотом:
— У нас еще много времени. Целая неделя.
Когда сели в машину, Рустам неуверенно спросил:
— Может, город посмотрите, Нина-апа? Ведь ни разу не были. Ташкент красивый.
И Нина, к своему удивлению, кивнула.
Рустам обрадовался:
— Куда поедем, Коля-ака?
— Рустам, вези на свое усмотрение.
— Ну мегаполисом Нину-апу не удивить. Может, Чор-Су?
— Согласен. Поехали.
— Это куда же? — поинтересовалась Нина.
— Сейчас увидишь! — ответил Коля и нежно взял ее за руку.
Татьяна Алимова