Тишина после похорон была иной. Она не давила, а обволакивала, как мягкая ткань. Пронзительная острота горя притупилась, уступив место тихой, ноющей пустоте. Вера сидела на кухне, положив ладони на столешницу, и впервые за много лет позволила себе просто думать. Не о KPI, не о дедлайнах, не о следующем карьерном шаге. Она думала о своей жизни. И картина вырисовывалась безрадостная.
Она смотрела в окно на знакомый с детства переулок, на родной городок Верея. Всего сто двадцать километров от Москвы. Ничто. Два часа на электричке. Но эти два часа стали для нее непреодолимой пропастью. Она вспоминала мамины звонки: «Приезжай, Верунь, отдохнешь, я пирогов напеку». А она в ответ: «Мама, не могу, проект, аврал... как-нибудь в следующий раз». Следующий раз не наступал. Годы летели, а она, как белка в колесе, бежала за каким-то призрачным успехом, который, достигнув, тут же терял всякий смысл.
У нее не было друзей - были коллеги, партнеры, конкуренты. Не было отношений - были мимолетные романы, неизменно разбивавшиеся о ее рабочий график. Не было дома. Была хорошо обустроенная квартира, похожая на номер в отеле. Вся ее жизнь была проектом под названием «Карьера», и этот проект стал убыточным.
Вера взяла с полки мамину кулинарную тетрадь. Листала страницы, вглядывалась в нежные зарисовки. Вот «Блины для поднятия духа», вот «Суп-лапша, когда болеешь». И снова она почувствовала это – мама была волшебницей. Не в сказочном смысле, а в самом что ни на есть реальном. Она знала тайный язык еды, умела превращать простые ингредиенты в лекарство для души. Вера вспомнила, как они стояли с ней у плиты. Мама учила ее вымешивать тесто, говоря: «Отдай ему свое тепло, и оно тебе вернется». Как она, восьмилетняя, с серьезным видом солила суп, а мама подсказывала: «Соль – это как правда в разговоре. Важно не переборщить».
Особенно сильной мама была после гибели отца. Он был военным офицером. Погиб в Чечне. Девяностые, безденежье, неопределенность. Но Вера не помнила, чтобы они голодали. Мама творила чудеса: из ничего она варила сытные супы, пекла лепешки, а скромный ужин превращала в маленький праздник с красивой скатертью и свечой. «Главное – не падать духом, дочка, – говорила она. – Пока у нас есть еда и крыша над головой, все не так уж плохо».
Вера вздохнула. Где была эта мудрость сейчас? Задавленная гонкой за неуловимым.
Ее пальцы наткнулись на петельку внутри переплета. Там, за старыми, пожелтевшими листами, была вложена перьевая ручка. Деревянная, темного вишневого цвета, с медным пером. Она вынула ее. Ручка лежала в ее ладони удивительно естественно, словно всегда должна была там оказаться. В тетради, в самом конце, были чистые листы, без рисунков, без рецептов. Чистое поле.
Импульс был спонтанным. Она не думала. Она обмакнула перо в старую, почти засохшую чернильницу, чудом найденную рядом, и вывела на чистом листе слова, вырвавшиеся из самой глубины души:
«Что мне делать, мама?»
Чернила легли на бумагу густо, черно, почти агрессивно. Она отложила ручку, чувствуя легкую дрожь в пальцах. Что это было? Детский порыв? Мольба в пустоту?
Ее размышления прервал стук в дверь. На пороге стояли тетя Галя, дядя Миша и еще несколько соседей – те, что были на поминках. В руках у них были сумки и пакеты.
— Верочка, мы ненадолго, – сказала тетя Галя, проходя в прихожую без лишних церемоний. – Нельзя, чтобы человек один оставался в такие дни. Тоска заест. Да и холодильник у тебя, поди, пустой.
Они принесли еды. Колбасу, сыр, соленые огурцы, капусту, сосиски, кусок вареной говядины, маслины, лимон. Классический набор «что бог послал». И Вера вдруг поняла, что не может просто разогреть купленную еду и поставить бутерброды. Для этих людей, пришедших поддержать ее, нужно было что-то настоящее. Что-то... общее.
И она вспомнила. Сборная солянка. Блюдо, которое мама называла «генеральной уборкой для холодильника» и «супом настоящей дружбы», где каждый ингредиент, каким бы он ни был, важен.
—Вы пока посидите, а я приготовлю солянку, — сказала Вера, и в голосе ее прозвучала незнакомая ей самой уверенность.
Процесс начался. И снова он был похож на ритуал. Она достала мамин старый, тяжелый чугунный казан. Он гулко ухнул, заняв свое законное место на плите. Рука сама потянулась к большой деревянной разделочной доске, края которой были протерты от тысяч ножевых ударов. Нож – длинный, с темным от времени деревянным черенком – лег в ее ладонь как родной. Она чистила лук, и слезы текли из глаз, но теперь это были не только слезы горя, но и слезы концентрации, погружения в процесс.
Вера мелко нарезала лук, морковь, соленые огурцы. Рубила мясные продукты. Каждый кусочек падал на доску с мягким стуком. Она обжаривала лук до прозрачности, и кухня наполнялась сладковатым, знакомым с детства ароматом. Потом в казан полетели огурцы, томатная паста. Зашипело, запахло остро и пикантно. Затем – мясное ассорти, бульон.
И вот казан закипел. Тихо, по-хозяйски. Вера накрыла его крышкой и убавила огонь. Осталось только ждать, пока все вкусы соединятся, подружатся, создадут нечто новое и цельное.
Пока суп томился, гости расселись за столом, пили чай. И снова пошли рассказы. Но на этот раз – не грустные, а теплые, уютные. Как мама Вера выиграла спор на ярмарке, съев пятнадцать пирожков. Как она однажды спасла от голодной смерти заблудившегося туриста, накормив его этой самой солянкой. Смеялись, вспоминали. И Вера, помешивая суп, слушала и чувствовала, как ее собственная одинокая жизнь начинает по чуть-чуть наполняться этим общим теплом.
Наконец, она разлила солянку по тарелкам, щедро посыпав рубленой зеленью и положив в каждую по дольке лимона. Еда объединила их за столом. Ложки звякали, люди хвалили, просили добавки. В этой простой, сытной еде был вкус заботы, вкус общности. Вкус жизни, которая, несмотря ни на что, продолжается.
Гости ушли, снова обняв ее, пообещав зайти еще. Вера осталась одна на кухне. Усталость накатила волной, но это была добрая, очищающая усталость.
Она принялась за уборку. Протирая стол, она взглянула на мамину тетрадь, все еще лежавшую раскрытой. И сердце ее пропустило удар.
Три слова, которые она написала всего несколько часов назад: «Что мне делать, мама?» – больше не были черными.
Чернила изменили цвет. Теперь они были цвета спелой вишни, теплого красного дерева, старого кирпича – живого, глубокого оттенка. Они словно светились изнутри, излучая тихое, необъяснимое тепло.
Вера отшатнулась. Недоумение, испуг и какая-то дикая, иррациональная надежда смешались в ней в один клубок. Она провела пальцем по буквам. Бумага была обычной, чуть шершавой. Но цвет... Он был невозможным. Это не были чернила, которые могли выцвести или изменить тон. Это было... послание.
Она снова взяла в руки перьевую ручку. Она была холодной и инертной. Но слова на бумаге горели, как угли.
«Это неспроста», — прошептала она, глядя на кошку Фебу, спавшую на подоконнике, свернувшись в серебристый клубок.
Испуг постепенно отступал, уступая место странному, щемящему чувству предвкушения. Что-то начиналось. Что-то новое. И мама, казалось, незримо стояла за ее спиной, мягко подталкивая ее к порогу этой новой, незнакомой, пугающей и такой желанной жизни.
Ссылки на все опубликованные главы смотрите здесь
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь