Сон был настолько ярким, что казался реальнее яви. Вера снова была шестнадцатилетней, стояла посреди родной кухни, но тогда Вера была полной дерзких планов и обид. Перед ней на столе лежала брошюра кулинарного техникума.
«Мама, я все решила. Я буду шеф-поваром. Буду готовить, как ты, только в лучшем ресторане Москвы!»
А мама смотрела на неё с нежностью и гордостью: «Верочка, дорогая, а ты подумала? Это тяжелый труд. Руки в порезах, спина ноет, зарплаты... Но это твоё решение, ты у меня умница!»
А потом – звонок подруги. «Вера, ты с ума сошла? Поварихой? Это же несерьезно! Наш класс – это будущая элита, а ты в кастрюли играть?» Слова учительницы на профориентации: «Вера, с твоими-то данными? Тебе бы финансы осваивать, новые технологии! У тебя карьера будет прекрасной!»
И вот она, семнадцатилетняя, уже с заявлением на экономический факультет в руках, снова на кухне. Мама молча читала его, и лицо ее вытянулось.
«Значит, решила?» – голос у нее был тихий, плоский.
«Да. Это выгодно. Перспективно».
«Верочка, – мама отложила бумагу, и в ее глазах стояла такая тоска, что Вере стало больно. – Ты идешь не своей дорогой. Ты обманываешь саму себя. Я вижу, как ты зажигаешься, когда готовишь. А на эти... циферки ты смотришь, как на стену».
Горячая, едкая волна обиды поднялась в груди у Веры. «А что, готовить – это моя дорога? Сидеть тут, в Верее, и печь пироги для соседей? Спасибо, не хочу! Я хочу денег, нормальной жизни, а не прозябать! Ты просто не понимаешь! Ты никогда не хотела ничего большего!»
Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Мама отшатнулась, словно ее ударили. Она просто молча развернулась и вышла из кухни. А Вера, дрожа от ярости и своей правоты, скомкала брошюру кулинарного техникума и выбросила ее в ведро.
Вера проснулась от собственного рыдания. Щеки были мокрыми, а в груди сидела та самая, давно забытая, но не прощенная обида. Не на маму. На саму себя. Она плакала о том глупом, запуганном подростке, который предал свою мечту из-за насмешек и мифической «выгоды». Она плакала о всех тех годах, прожитых впустую, в погоне за чужими целями.
«Что мне делать, мама?» – ее вопрос, написанный в тетради, теперь обрел ужасающий, конкретный ответ. «Вернись. Вернись к себе. Попроси прощения».
Феба, спавшая в ногах, подняла голову. Ее желтые глаза в предрассветных сумерках светились, как два маленьких фонарика. Она потянулась, встала и, мурлыкая, мягко ткнулась головой в мокрую от слез щеку Веры. Потом спрыгнула с кровати и, оглянувшись, пошла в сторону кухни, явно зовя ее за собой.
Вера последовала. Кухня в утренних сумерках казалась волшебной лабораторией. На открытых полках, как в старинной аптеке, стояли ряды стеклянных банок с аккуратными этикетками: «Мука пшеничная», «Сахар тростниковый», «Овсяные хлопья», «Гречка». В банках побольше хранились макароны разной формы, фасоль, чечевица – все это создавало разноцветную, упорядоченную мозаику. С потолочной балки свисали связки сушеных трав: укроп, петрушка, чабрец, и от них пахло летним лугом. На стене висели медные кастрюльки, поварешки, венчики, каждый на своем крючке. В шкафу за стеклом стояла мамина «парадная» посуда – фаянс с синими цветами, тонкий, почти прозрачный фарфор. В кладовке, в прохладной темноте, хранились луковицы в старых чулках, мешки с картошкой и морковью. Это было царство порядка, изобилия и любви к простым, земным вещам.
Вера подошла к тетради. Листала страницы, пока не нашла его. Рецепт с простым, но таким нужным названием: «Пирог для примирения». На рисунке был изображен нежный пирог: рассыпчатый песочный корж, алая, сочная вишня и воздушная шапка белоснежного безе.
И снова руки сами знали, что делать. Она достала мамину большую миску для теста. Деревянная доска. Скалка, которую она помнила с детства, – тяжелая, из бука, отполированная руками до блеска.
Процесс был медитацией. Она растирала охлажденное масло с мукой и сахаром, и песок скрипел под пальцами, превращаясь в нежную, рассыпчатую крошку. Потом – холодная вода, несколько быстрых движений, и в руках оказался упругий, прохладный шар теста. Он пах маслом и детством.
Пока тесто отдыхало в холодильнике, она занялась вишней. Мамины запасы – баночка с темно-рубиновой вишней в собственном соку. Она откинула ягоды на дуршлаг, и их кисло-сладкий аромат ударил в нос, пробуждая воспоминания о лете, о маминых руках, снимающих вишню с дерева в саду.
Взбивание безе было магией превращения. Белки, сахарная пудра, и вот уже белая, пенная шапка росла в миске. Она добавляла сахар по ложке, и масса становилась все гуще, блестящей, устойчивой. Воздух, запертый в миллионах пузырьков.
Раскатала тесто, уложила в форму, смазанную маслом. Тонкими, почти интуитивными движениями сделала несколько проколов вилкой. Десять минут в горячей духовке и вот уже песочный корж для пирога готов.
Вера выложила на него вишню. А потом – покрыла все воздушным безе, создав неровные, живые пики, которые в духовке должны были превратиться в золотистые вершины.
Духовка, разогретая до нужной температуры, приняла пирог. Вера закрыла дверцу и, замирая, наблюдала, как через стекло безе начинает медленно подрумяниваться, наполняя дом невероятным ароматом – сладким, ванильным, с кислинкой вишни.
И тут ее взгляд упал на тетрадь. На чистый лист. И на ручку.
Сердце забилось чаще. Она обмакнула перо в чернила и вывела, вкладывая в каждую букву всю свою боль, все раскаяние:
«Прости меня, мама!»
Чернила легли на бумагу густо, черно, как та ночная обида. Она отложила ручку и, чтобы отвлечься, принялась мыть посуду. Когда пирог был готов, золотисто-кремовый и благоухающий, она снова посмотрела на тетрадь.
И снова – чудо. Слова «Прости меня, мама» больше не были черными. Они стали цвета спелой вишни, того самого теплого, живого оттенка, что и прошлая надпись. Они светились, словно сквозь них пробивался внутренний свет. Прощение? Принятие? Это и был ответ.
Воодушевленная, почти окрыленная, Вера не стала резать пирог. Она накрыла его чистым полотенцем, взяла в руки и пошла к тете Гале.
Соседка открыла дверь, удивленная ранним визитом.
— Тетя Галя, это вам. Скажите... скажите, пожалуйста, всем, кто приходил, спасибо. И... я поняла. Я все поняла.
— Что поняла-то, родная? – тетя Галя смотрела на нее с материнской тревогой.
— Что я шла не той дорогой. Все эти годы. Мама была права. Я... я хочу готовить. Не знаю, как и что из этого выйдет. Но я должна попробовать.
Вера вернулась домой, на пустую, но уже не казавшуюся такой одинокой кухню. Страх перед будущим никуда не делся. Неизвестность пугала. Но внутри теперь жил крошечный, но упрямый огонек – тот самый, что когда-то горел в глазах у шестнадцатилетней девочки, мечтавшей о кухне лучшего ресторана. Она погасила его тогда. Теперь она дала ему шанс разгореться вновь. И казалось, что где-то совсем рядом мама тихо улыбается, глядя на это.
Ссылки на все опубликованные главы смотрите здесь
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь