В комнате стояли первые лучи солнца, в которых витали пылинки . Алина, придавленная кошмаром, в котором она бежала по бесконечной лестнице из ортопедических матрасов, наконец открыла глаза. Тишина была звенящей, натянутой, как струна. И от этого звенело в ушах. Рядом посапывал Максим, укрывшись с головой одеялом, будто прячась от неминуемой бури.
Звонок раздался ровно в шесть ноль-ноль. Телефон на тумбочке завибрировал, замигал, осветив сцену будущего действа зловещим синим светом.
– Мама, – простонал Максим, не вылезая из своего кокона.
Алина потянулась к трубке. Горло сжато, словно в тисках. «Алло?»
– Алинка, это я, – голос свекрови, Людмилы Аркадьевны, был сладким, как прокисший сироп. – Прости, что рано. У меня тут маленькая проблемка. Соседи сверху затопили. Потолок, представляешь? Прямо над моей спальней. Воду отключили на весь стояк. Я не могу даже чайник вскипятить. Можно я к Вам? Ненадолго. Часок. Пока аварийная не приедет.
Слова висели в воздухе, густые и липкие. Алина посмотрела на Максима. Он уже сидел на кровати, сгорбленный, потирая виски.
– Конечно, мам, – сказала Алина, голос ее прозвучал чужим эхом. – Приезжайте.
– Ой, какая ты умничка! Я так и знала. Я через полчасика буду.
Она положила трубку. Тишина в комнате сгустилась, стала осязаемой.
– Ну все, – прошептал Максим. – Началось.
– Она сказала «часик», – без надежды заметила Алина.
– Она всегда говорит «часик». В прошлый раз ее «часик» растянулся на три дня, пока сантехников ждали.
Они молча принялись за уборку. Действовали молча, как слаженная команда саперов, закладывающая взрывчатку под собственную жизнь. Алина начищала раковину, Максим прятал разбросанные по гостиной бумаги. Потом они замерли перед диваном. Раскладной, с небольшим углублением посередине, но чистый, застеленный свежим бельем.
– Предложим ей нашу кровать? – голос Максима дрогнул.
– Ты с ума сошел? – Алина резко обернулась. – Мой позвоночник. Ты знаешь, что после того дешевого матраса в отеле я две недели ходила как старая шкатулка. Нет. Диван. Она поспит одну ночь.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Людмила Аркадьевна стояла на пороге с огромной сумкой на колесиках, словно собранной на курорт на месяц. Она была в идеальном порядке: завивка, тушь, помада. Ни следа потопа.
– Дорогие мои! – она ринулась в квартиру, обняла сына, потом, сделав паузу, легким движением прикоснулась к плечу Алины. – Спасибо, что приютили старуху. У Вас тут такой уютненько. И такой воздух… Свеженький.
Она прошла в гостиную, ее взгляд упал на диван. На ее лице ничего не изменилось, но воздух вдруг стал тяжелым.
– О, – сказала она. – А я думала… Ну да, конечно. Диван. Это… практично.
Ночь опустилась за окном, густая и непроглядная. Алина ворочалась на своем ортопедическом матрасе, слушая, как в гостиной скрипит диван. Каждый звук был уколом булавки. Максим храпел, отвернувшись к стене. Предатель.
Утро началось с гула кофемолки. Алина вышла на кухню, чувствуя себя так, будто не спала неделю. Людмила Аркадьевна, уже одетая и при полном параде, разливала по чашкам кофе.
– С добрым утром, дочка! – голос ее был неестественно бодрым. – Я тебе кофеек приготовила. Вы, молодые, вечно не высыпаетесь. Надо за собой следить. А то к тридцати пяти спина отвалится.
Алина взяла чашку. Молча.
– Знаешь, – продолжила свекровь, прислонившись к кухонному столу и томно вздохнув, – у меня вот эта старая травма спины. Еще с института. После вчерашнего… на диване… что-то стрельнуло. Прям здесь. – Она показала на область поясницы.
Где-то в глубине Алины что-то щелкнуло.
– Мама, мы предлагали Вам вызвать врача вчера, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Ах, что врач! Врач не поможет. Врач таблетки пропишет. А мне нужен покой. И хорошая, ровная поверхность. – Она многозначительно посмотрела в сторону спальни.
Максим, бледный, как полотно, вошел на кухню.
– Мам, все нормально?
– Все прекрасно, сыночек! – Людмила Аркадьевна улыбнулась ему во весь рот. – Просто косточки постанывают. Возраст, ничего не поделаешь.
Завтрак прошел в ледяном молчании. Звонок ножа о тарелку резал слух. Внезапно Людмила Аркадьевна отставила чашку.
– Знаете, а у Марии Ивановны, помните, сын в новую квартиру переехал? Так там сразу две спальни. И для гостей – не диван, а настоящая кровать. С ортопедическим матрасом. Она говорит, гости как у Христа за пазухой. А я вот думаю… – она перевела взгляд с сына на невестку и обратно, – …я ведь вам не гость. Я ведь мать. Право, мне иногда кажется, что для вас я хуже, чем чужая тетка с улицы.
Алина не выдержала.
– Людмила Аркадьевна, это несправедливо. Мы предложили Вам то, что есть. Наш диван вполне удобен для одной ночи.
– «Для одной ночи»! – свекровь подняла глаза к потолку, будто взывая к небесам. – Слышишь, Максим? «Для одной ночи»! Я тебя девять месяцев носила, сутками не спала, когда ты зубами мучился, а для тебя я – «на одну ночь»!
– Мама, прекрати! – Максим ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. – Хватит! Мы тебе помогли! Чего ты еще хочешь?
– Я хочу, чтобы меня любили! – выкрикнула она, и в ее голосе впервые прорвалась настоящая, неконтролируемая ярость. – Чтобы не совали на старый, продавленный диван, как какую-то нищенку! Чтобы уважали мои болячки! Я мать! Я заслужила право на хороший матрас в доме собственного сына!
Логика начала рассыпаться, как песочный замок под напором волны.
– Какой матрас?! – закричала Алина, вскакивая. – Речь о матрасе? Или о том, чтобы доказать, что я плохая жена, которая не пускает свекровь в свою постель?!
– Ага! – торжествующе воскликнула Людмила Аркадьевна. – Сама призналась! Постель! Ваша священная территория! Куда мать ногой не ступить!
– Это бред! Я не это имела в виду!
– А что ты имела в виду? Говори! Говори всем! Максим, ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я старая, больная женщина, а она на меня кричит!
Максим замер, его лицо исказилось гримасой мучительной растерянности. Он был мостом, который рубили с двух берегов.
– Перестаньте! – простонал он. – Я не могу! Вы сводите меня с ума!
– ВЫ меня сводите с ума! – парировала мать. – Вы оба! Два эгоиста на своем ортопедическом троне!
Внезапно она схватилась за сердце.
– Ой… у меня… давление. Таблетки… в сумке.
Алина, дрожа, принесла сумку. Людмила Аркадьевна вынула маленький флакончик, но не стала его открывать, а лишь покачала головой.
– Видишь, до чего доводишь? До инфаркта. Хочешь остаться без свекрови?
– Иногда мне кажется, это было бы проще! – сорвалось у Алины.
Повисла мертвая тишина. Слова повисли в воздухе, как отравленные дротики. Людмила Аркадьевна медленно поднялась. Слез не было. Только ледяное, вселенское презрение.
– Вот как. Теперь все ясно. Предельно ясно. Я мешаю. Я обуза. Я – старуха с больной спиной, которую сплавили на диван.
Она повернулась и пошла в гостиную. Они слышали, как она шумно собирает свои вещи. Максим бросился за ней.
– Мама, подожди! Куда ты? Ночь на улице!
– В приют для престарелых! На вокзал! На помойку! Туда, где мое место! Оставь меня! Иди к своей жене. На свой матрас. Вы счастливы? Я вам не нужна. Я это поняла.
Дверь захлопнулась. Грохот отозвался в квартире, будто взрыв. Алина и Максим стояли посреди гостиной, не глядя друг на друга. На диване осталась вмятина от тела Людмилы Аркадьевны. Глубокая, как рана.
Прошло три дня. Тишина в квартире была гулкой, зловещей. Максим молчал. Алина молчала. Они спали спиной к спине на своем ортопедическом матрасе, который вдруг стал жестким, как каменная плита.
А потом раздался звонок. Не от Людмилы Аркадьевны. От ее соседки.
– Максим, ты знаешь, твоя мама в больнице. С гипертоническим кризом. Ее вчера скорая забрала.
Они мчались по городу, и Алина смотрела в окно на мелькающие огни. Она чувствовала себя виноватой.
Ужасно виноватой. Но под этим слоем вины копошилось другое чувство – горькое, ядовитое понимание: все это было спектаклем. Ужасающе гениальным спектаклем с одним актом и одной актрисой.
Людмила Аркадьевна лежала на больничной койке, бледная, без макияжа. Она выглядела старой и беззащитной. Увидев их, она отвернулась к стене.
– Мама… – начал Максим, его голос дрогнул.
– Зачем пришли? – прошептала она. – Я же Вам мешаю.
– Не говори так, – он сел на краешек кровати, взял ее руку. Она не отдернула, но и не ответила на пожатие.
– Врач сказал, тебе нужен покой, – тихо сказала Алина, оставаясь в дверях.
– Покой, – повторила свекровь, все еще глядя в стену. – А где мне его найти? В чужом доме? На чужом диване?
И тут Алина увидела это. Мимо кровати проходила медсестра, катя капельницу. И на долю секунды, всего на одно мгновение, Алина поймала взгляд Людмилы Аркадьевны. Не взгляд больной, несчастной женщины. А взгляд режиссера, оценивающего эффект от своей постановки. Взгляд холодный, расчетливый и… торжествующий.
И в этот миг логика, которая терялась в криках и упреках, вернулась. Кристально четкая, ослепительная в своей ужасающей простоте. Это никогда не было про диван. И не про матрас. Это была война за территорию. Война за сына. Война, где оружием были жалость, чувство вины и разбитое сердце. И они только что проиграли очередную битву.
Самое страшное было то, что Алина точно знала – это не конец. Это было только начало. Начало долгой, изматывающей войны, где не будет победителей, а будет только израненная, истерзанная земля, на которой уже никогда не вырастет ничего, кроме молчаливой обиды и тихого отчаяния.
Больничный коридор пах смертью и антисептиком. Максим, бледный, сжимал руку матери, которая лежала с закрытыми глазами, изображая истощение. Алина стояла поодаль, чувствуя себя палачом. Ей хотелось кричать, что всё это — ложь, спектакль, но слова застревали в горле комом вины.
- Вам повезло, — сказал врач, выходя из палаты. Его слова прозвучали как приговор. - Сердце не выдержало стресса. Необходим полный покой. Никаких волнений». Он посмотрел на них поверх очков, и его взгляд скользнул по Алине с немым укором.
Людмила Аркадьевна приоткрыла глаза.
- Слышишь, сыночек? Покой. Где ж мне его найти, старой да больной? — её шёпот был идеально рассчитан на эффект. Максим сглотнул, его пальцы сжались.
- Ты поедешь к нам, — прозвучало у Алины изнутри, но сказал это Максим, его голос был пустым. - Мы заберём тебя к себе. Всё будет хорошо.
Дорога домой была похожа на похоронную процессию. В машине царила гробовая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Людмилы Аркадьевны. Алина смотрела в окно, понимая — они проиграли. Капитулировали без единого выстрела.
Уборка в гостиной превратилась в странный ритуал. Они молча разбирали диван, освобождая место для складной кровати, которую Максим в панике купил по дороге. «Ортопедический», — буркнул он, внося громоздкие коробки. Алина лишь кивала, её воля была сломлена.
Но когда дело дошло до спальни, тишина взорвалась.
- Куда это? — Алина преградила путь Максиму, тащившему матрас от их кровати в гостиную.
- Алина, ну что ты? — он попытался обнять её, но она отшатнулась. — У мамы больное сердце! Наш матрас лучше. Мы пару ночей потерпим.
- Нет! — её крик эхом разнёсся по квартире. — Это наша кровать! Наше место! Я не позволю ей забрать и это!
Из гостиной донёсся преувеличенно громкий стон.
- Ой, детки, не ругайтесь из-за меня... Я на полу посплю, лишь бы вы не ссорились...
Максим зажмурился, лицо его исказила гримаса боли.
- Ты слышишь? Она готова на пол лечь! А ты про какой-то матрас!
Логика рухнула окончательно. Мир перевернулся с ног на голову.
- Так, значит, я — монстр, потому что не хочу отдавать свою постель? А она — жертва, которая прикидывается больной, чтобы захватить нашу спальню?
- ОНА НЕ ПРИКИДЫВАЕТСЯ! У НЕЕ БОЛЬНОЕ СЕРДЦЕ! — заорал Максим.
- А У МЕНЯ БОЛЬНАЯ ЖИЗНЬ! — взревела в ответ Алина. — И ТЫ, И ОНА ВЫСАСЫВАЕТЕ ИЗ НЕЁ ВСЕ СОКИ!
Дверь в гостиную приоткрылась. В проёме стояла Людмила Аркадьевна, прислонившись к косяку дрожащей рукой. Её лицо было влажным от слёз.
- Простите меня... Я старая, глупая... Я просто хотела быть ближе к вам... Но я разобщаю вас. Лучше я умру в одиночестве...
Она сделала шаг и искусно, как актриса немого кино, пошатнулась. Максим бросился к ней, подхватил на руки.
- Мама! Всё, тише! Никуда ты не уйдёшь!
Он пронёс её, эту хрупкую, разбитую куклу, мимо Алины, не глядя на жену. Прямо в их спальню. И уложил на их ортопедический матрас.
Алина осталась стоять одна в коридоре. Она слышала, как Максим укрывает мать их общим одеялом, как бормочет что-то ласковое. Слышала тихий, довольный вздох Людмилы Аркадьевны.
Она медленно пошла в гостиную. Села на новый, холодный складной матрас. Он был жёстким и неудобным. За окном погас последний фонарь, погрузив комнату во тьму.
И тут её телефон завибрировал. Одно сообщение. От Людмилы Аркадьевны. Они не были друг у друга в контактах, но Алина узнала номер.
- Спасибо за твою жертву, дочка. Теперь я знаю, кто в этом доме настоящая хозяйка. Спи сладко. На своём новом месте.
Алина не стала отвечать. Она просто сидела в темноте, в центре чужой территории, на краю чужой кровати, и слушала, как из её спальни доносится ровное, спокойное дыхание свекрови. Война была проиграна. Но она понимала — это только начало. Театр одного актёра обрёл новую сцену. И её роль в этом спектакле была отныне прописана самым мелким, самым убористым шрифтом.
Тишина в квартире стала иной. Густой, тягучей, как кисель. Она была наполнена звуками, доносящимися из спальни: ровное, подчеркнуто-спокойное дыхание Людмилы Аркадьевны, шелест ее одежды в шкафу, который она теперь делила с Алиной, запах ее духов, вытеснивший привычный аромат дома.
Алина провела три ночи на складном матрасе в гостиной. Спина ныла, душа выла от бессилия. Максим стал тенью. Он молча ходил между двумя фронтами — из спальни, где восседала на ортопедическом троне его мать, в гостиную, где его жена смотрела в стену стеклянными глазами. Он пытался говорить, но слова застревали в горле. Он принес ей чай. Она не притронулась.
На четвертый день, вернувшись с работы, Алина застала картину, от которой у нее похолодела кровь. Ее косметика была сдвинута с полки в ванной. Флаконы стояли в строгом порядке, по росту, как солдаты. Ее халат висел не на вешалке, а на спинке стула. Мелочи? Пустяки? Нет. Это был акт тотальной оккупации.
Из спальни доносился голос Людмилы Аркадьевны. Она разговаривала по телефону.
- Да, Мария Ивановна, поправляюсь потихоньку. Сыночек не отходит. Насильно в свою кровать уложил, представь! Говорит, «мама, твое здоровье дороже». А невестка... а, что невестка... в гостиной пристроилась. Нет, не ссоримся, боже упаси! Она просто... своеобразная. Душой, понимаешь, не шибко богата. Но мы ее терпим. Ради Максима.
Алина застыла в коридоре, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Она вошла в спальню. Людмила Аркадьевна, увидев ее, сладко улыбнулась и, не прерывая разговора, потянулась к тумбочке, взяла книгу Алины — сборник стихов, который она читала на ночь, — и, демонстративно сморщив нос, положила ее на пол, освобождая место для своей кружки с ромашковым чаем.
Взорвалось все.
- Встань.
Голос Алины был тихим и страшным. Людмила Аркадьевна сделала вид, что не расслышала, продолжая болтать с подругой.
- Я сказала, встань с моей кровати. Сейчас же.
Свекровь прикрыла трубку рукой.
- Доченька, ты что-то не в себе? Я больной человек. Врач прописал покой.
- Врач не прописывал тебе оккупировать мою жизнь! Встань и уйди!
Людмила Аркадьевна медленно опустила телефон. Ее глаза стали узкими, ядовитыми щелочками. Весь спектакль с болезнью испарился в одно мгновение.
- Твоя? Это кровать моего сына. В его квартире. А ты кто здесь? Временная гостья? Которая скоро найдёт себе другое место?
Дверь распахнулся, на пороге стоял Максим, вернувшийся из магазина. Его лицо вытянулось.
- Опять?! Алина, сколько можно!
- Она... она... — Алина задыхалась, тыча пальцем в свекровь, которая уже снова приложила руку к сердцу, изображая приступ.
- Она что? Опять не так дышит? Не так на твою косметику смотрит?
- ОНА УГРОЖАЛА МНЕ! — закричала Алина, и сама испугалась этого вопля. — Сказала, что я здесь временная гостья!
- Я ничего такого... — всхлипнула Людмила Аркадьевна. — Я просто спросила, надолго ли она к нам...
Максим взбеленился.
- ХВАТИТ! Надоели! Мама, ты обещала не волноваться! Алина, выйди отсюда! Немедленно!
- Выйти? ИЗ МОЕЙ СПАЛЬНИ?
- ЭТО НЕ ТВОЯ СПАЛЬНЯ! — заорал он, и в его глазах стояла настоящая ярость. — Это моя квартира! И я решаю, кто и где будет спать! Если тебе не нравится — ВОН!
Слово повисло в воздухе. Оно было тяжелым, острым, как нож. Алина отступила на шаг. Она увидела торжествующую искорку в глазах свекрови. Она выиграла.
Алина повернулась и молча пошла в гостиную. Не плача. Не крича. Просто шла. Она собрала свою сумку. Паспорт, кошелек, телефон. Максим не вышел, не остановил. Он остался в спальне, утешая свою мать.
Алина вышла на улицу. Был вечер. Шел дождь. Она шла по мокрому асфальту, не зная куда. Ей позвонила подруга.
- Аля, ты где? Что случилось?
- Меня... выгнали, — сказала Алина, и голос ее был пустым.
- Кто? Максим? С ума сошел? Из-за чего?
Алина остановилась, подняла лицо к мокрому небу и рассмеялась. Смех был горьким, истеричным.
- Из-за матраса, — выдохнула она. — Ортопедического матраса. Поняла? Логично?
Она положила трубку. Логика потеряла смысл. Она растворилась в дожде, в ночи, в абсурдной войне, где кровать была и троном, и полем боя, а любовь — разменной монетой.
Она шла, не чувствуя под ногами земли. И где-то там, в теплой, освещенной квартире, на ее кровати, под ее одеялом, спала женщина, которая победила. Ценой победы была чужая сломанная жизнь. Но разве это имело значение? Война все спишет. Война за ортопедический матрас.
А что произойдет дальше, читайте в следующей части рассказа!
Она уже вышла в свет:
Читайте и другие наши истории:
Пожалуйста, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Она будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)