Алина не ушла в ночь. Она дошла до ближайшего парка, села на мокрую скамейку, и дождь омывал ее лицо, смешиваясь с беззвучными слезами. Бежать было некуда. Сдаваться — означало признать победу той, что сейчас греется в ее постели. Внутри что-то щелкнуло — не сломалось, а, наоборот, закалилось в холодную, острую сталь.
Она вернулась через два часа. Мокрая, спокойная, с лицом, ничего не выражавшим. Максим, бледный и растерянный, метался в прихожей.
- Алина! Боже, где ты была? Я звонил!
Она прошла мимо него, как призрак.
- Гуляла. Воздухом дышала. Здесь же душно.
Она прошла в гостиную, села на свой складной матрас и включила телевизор на малую громкость. Она не смотрела на мужа. Она игнорировала его.
Это был новый вид боевых действий. Война на истощение. Война молчанием.
Утро началось не с криков, а с ледяной вежливости. Алина собралась на работу, не заходя на кухню, где Людмила Аркадьевна, уже восседавшая во главе стола, разливала кофе.
- Доброе утро, дочка! Не хочешь кофейку? — голос ее звенел фальшивой заботой.
Алина остановилась в дверях, поправила ремешок сумки.
- Спасибо, не стоит. У меня своя кружка в офисе. И свое кофе. И своя жизнь.
Она вышла, оставив за спиной гробовую тишину. Она не дала себя втянуть. Она лишила противника мишени.
Вечером она вернулась с огромным пакетом. Не заходя в спальню, она разложила в гостиной новую подушку с «эффектом памяти», дорогой плед, аромадиффузор с маслом лаванды. Она обустраивала свою новую «берлогу» с демонстративным, почти безумным тщанием. Она превращала свое поражение в укрепрайон.
Максим пытался заговорить.
- Аля, давай обсудим...
Она подняла на него пустой взгляд.
- Обсудить что? Погоду? Курс доллара? У нас нет тем для обсуждения. Ты сделал свой выбор. Я сделала выводы.
Логика снова начала извиваться, меняя форму. Теперь абсурдной была не ссора, а это ледяное, бытовое сосуществование. Они жили в одной квартире, как соседи по коммуналке, связанные брачным договором, который больше не имел силы.
Людмила Аркадьевна почуяла неладное. Ее триумф оказался пирровой победой. Да, она отвоевала территорию спальни. Но она потеряла сына в прежнем понимании. Максим ходил, как побитая собака, не находя ни в одном лагере ни тепла, ни поддержки. Он пытался достучаться до жены, но натыкался на броню. Он пытался угодить матери, но та, видя его подавленность, лишь ужесточала атаки.
- Сынок, я, кажется, мешаю, — начинала она, заламывая руки. — Посмотри, какой климат в доме. Из-за меня. Лучше я вернусь в свою затопленную квартиру...
Раньше это работало безотказно. Теперь Максим лишь устало смотрел на нее.
- Мама, хватит. Просто... хватит.
Однажды ночью Алина проснулась от звука в кухне. Она вышла и застала Максима, который пил воду прямо из бутылки, его плечи были ссутулены.
- Я не могу так больше, — прошептал он в темноту, не видя ее.
- А кто может? — тихо отозвалась Алина.
Он вздрогнул.
- Прости.
- Это слово ничего не значит. Оно не вернет мне мою кровать. Не сотрет твои слова. Оно не выгонит твою мать из нашего дома.
Она повернулась, чтобы уйти.
- А что нам делать? — его голос был полон отчаяния.
Алина остановилась на пороге. В свете луны ее профиль казался высеченным из льда.
- Жить. Так, как получится. Ты — со своей матерью в спальне. Я — здесь, на диване. Поздравляю, Максим. Ты получил именно ту семью, которую хотел.
На следующий день, вернувшись с работы, Алина обнаружила, что дверь в спальню заперта. Из-за нее доносились приглушенные, но яростные голоса.
- ...до добра это не доведет! Она меня ненавидит! — голос Людмилы Аркадьевны.
- А ТЫ ДУМАЕШЬ, МНЕ ЛЕГКО? — кричал Максим. В его голосе слышалось давно копившееся бешенство. — ТЫ ДОБИЛАСЬ СВОЕГО! ТЫ ЗАНЯЛА ЕЕ МЕСТО! ЧЕГО ТЫ ЕЩЕ ХОЧЕШЬ? МОЖЕТ, ЧТОБЫ Я С НЕЙ РАЗВЕЛСЯ?
- А ты думаешь, она этого не хочет? Она же тебя не любит! Любящая жена никогда не позволила бы такому случиться!
Алина прислонилась лбом к прохладной двери. Она не испытывала ни злорадства, ни боли. Лишь холодное, щемящее любопытство. Зверь, которого они впустили в дом, начинал пожирать их изнутри. Сначала он отъел ее кусок. Теперь принялся за своего главного защитника.
Она отошла от двери, подошла к своему дивану, своему новому «дому», и села. Она взяла книгу — ту самую, которую свекровь сбросила на пол. И стала читать. Она выжидала.
Ее молчание и ее неприступность были теперь ее главным оружием. Битва за кровать была проиграна. Но война за будущее — только начиналась. И Алина больше не была беззащитной жертвой. Она стала минным полем. И первым шагнувшим на него предстояло взорваться.
Тишина после ссоры за спальней была оглушительной. Алина сидела на своем диване-крепости, держа книгу как щит, и слушала. Слышала, как замолчали голоса. Как щелкнул замок. Как по коридору прошел Максим — не в гостиную, не к ней, а на кухню. Уйти. Спрятаться. Его шаги были тяжелыми, сломанными.
Прошло десять минут. Дверь в спальню открылась бесшумно. На пороге стояла Людмила Аркадьевна. Она была бледна, но не от болезни, а от ярости, которую тщетно пыталась скрыть. Ее глаза, два черных ледяных осколка, уперлись в Алину.
- Довольна? — ее голос был шипящим, ядовитым шепотом.
Алина медленно перевела на нее взгляд, но не ответила. Она вернулась к чтению. Игнор. Самое страшное оружие.
- Ты разрушаешь мою семью, — продолжала свекровь, делая шаг вперед. — Ты вбиваешь клин между мной и моим сыном. Ты... ты ведьма!
Алина перелистнула страницу. Звук был оглушительно громким в тишине.
- Ответь мне! — голос Людмилы Аркадьевны сорвался на крик.
Алина подняла глаза. Взгляд ее был пустым, как у выгоревшего дома.
- Что я должна ответить? Что я согласна с Вами? Или что я Вас ненавижу? И то, и другое — правда. Но это ничего не изменит. Вы здесь. Я здесь. Ваш сын там, на кухне, прячется от нас обеих. Мы все в аду, который Вы так хотели. Поздравляю.
Логика окончательно испарилась. Людмила Аркадьевна, привыкшая к драмам, к слезам, к ответным выпадам, оказалась не готова к этому ледяному, констатирующему безумию. Ее лицо исказилось.
- Я... я не позволю тебе так с собой обращаться! Я мать!
- Вы — оккупант, — спокойно сказала Алина. — А оккупантов не любят. Их терпят. Или их уничтожают. Я еще не решила, какой вариант выбрать.
Свекровь отшатнулась, как от пощечины. Она искала слабое место, крючок, за который можно зацепиться. И нашла. Ее взгляд упал на книгу в руках Алины. Та самую книгу стихов.
- Читаешь? — ее голос вновь стал сладким и ядовитым. — Это чтобы казаться умнее? Чтобы мой сын думал, что он женился на интеллектуалке? Смешно. Ты ведь даже институт не окончила.
Алина медленно, очень медленно закрыла книгу. Она встала. Она была выше Людмилы Аркадьевны.
- Да. Не окончила. Потому что мои родители научили меня быть самостоятельной. Жаль, вашего сына Вы научили совсем другому».
В этот момент из кухни вышел Максим. Он был серым, изможденным. Он видел их — жену, стоящую в боевой стойке, и мать, задыхающуюся от ненависти.
- Хватит... — его голос был хриплым. — Ради всего святого, хватит...
- Она оскорбляет меня! — взвизгнула Людмила Аркадьевна, указывая на Алину дрожащим пальцем. — Слышишь? Она говорит, что я плохая мать!
- А ты — плохая мать, — тихо, но четко сказала Алина. — Хорошая мать хочет счастья своему ребенку. А Вы хотите обладания. Вы хотите, чтобы он был Вашим вечным заложником. На больном, ортопедическом матрасе.
Максим застонал, закрыв лицо руками.
-Прекратите...
- НЕТ! — крикнула Алина, впервые за много дней обращаясь к нему напрямую.
— Ты хотел правды? Вот она! Твоя мать ненавидит меня не потому, что я плохая. А потому, что я — твой выбор. Потому что я — доказательство, что у тебя есть своя жизнь. И она готова сжечь наш брак, твое психическое здоровье, все к черту, лишь бы вернуть тебя в состояние трехлетнего ребенка, который спит в одной кровати с мамочкой!
В квартире повисла шокированная тишина. Сказанное было настолько чудовищным, настолько голым и правдивым, что даже Людмила Аркадьевна онемела. Ее рот открывался и закрывался, но звука не было.
Максим опустил руки. Его лицо было искажено болью и... прояснением. Как будто туман абсурда на секунду рассеялся, и он увидел ужасающую картину.
- Мама... — он смотрел на нее. — Это... это правда?
Людмила Аркадьевна посмотрела на сына. И увидела в его глазах не вину, не жалость, а вопрос. И страх. Впервые он смотрел на нее не как на мать, а как на проблему. На угрозу.
Она отступила на шаг. Ее нижняя губа задрожала. Весь ее спектакль, все ее манипуляции рухнули в один миг, разбившись о ледяную, безжалостную правду, которую высказала Алина.
- Я... я... — она не нашла слов. В ее арсенале не было ответа на прямую атаку. Только новые слезы, новые обвинения. Но они уже не работали.
Она развернулась и, пошатываясь, побежала обратно в спальню. Дверь захлопнулась. На этот раз — не с грохотом триумфа, а с тихим, беспомощным стуком отступления.
Максим и Алина остались одни в коридоре. Он смотрел на нее. Она — на него.
- Боже... — прошептал он. — Что мы делаем?
Алина не ответила. Она подошла к своему дивану, взяла подушку, поправила плед. Она снова строила свою крепость. Битва была выиграна. Была ли это победа? Нет. Это было лишь временное перемирие в войне, где не могло быть победителей. Только выжившие.
Она легла, повернулась к стене и закрыла глаза. Война за ортопедический матрас перешла в новую, тихую, подпольную фазу. Фазу холодной войны. А самые страшные войны — именно такие. Без выстрелов. Только тихий, неумолимый ход эскалации.
***
Тишина после ухода Людмилы Аркадьевны в спальню была густой, как смола. Максим стоял посреди коридора, его плечи тряслись. Он не плакал. Его просто рвало наружу молчаливым отчаянием. Он смотрел на спину Алины, на ее непробиваемую позу, и видел контур их будущего — два одиноких острова в море общего жилья.
- Я не могу... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Я не могу это вынести.
Алина не обернулась. Она смотрела в стену, но видела не ее, а пропасть, на краю которой они стояли.
- Никто не может, Максим. Ты просто дольше всех делал вид, что все в порядке.
Он сделал шаг к ней, его рука непроизвольно потянулась, чтобы коснуться ее плеча, но замерла в сантиметре. Он боялся. Боялся, что она взорвется. Боялся, что она не взорвется. Что его прикосновение встретит лишь лед.
- Что нам делать? — снова этот вопрос. Детский, беспомощный.
На этот раз Алина медленно перевернулась и села. Ее лицо при приглушенном свете торшера было уставшим, но больше не пустым. В нем была усталость старого солдата, увидевшего слишком много.
- Выбор, Максим. Всегда есть выбор. Даже когда кажется, что его нет. Ты можешь выбрать маму. Официально. Развестись со мной, купить ей новый матрас и жить с ней долго и... несчастно. Потому что однажды ты проснешься и поймешь, что ненавидишь ее. А она — тебя. Потому что мы ненавидим тех, кому мы позволили разрушить нашу жизнь.
Он смотрел на нее, широко раскрыв глаза.
- Или, — она выдохнула, — ты можешь выбрать меня. И нас. Но это будет стоить тебе дорого. Очень. Это будет означать войну. Настоящую. Без правил. Это будет означать, что ты скажешь ей «нет». Не в порыве злости, как сегодня. А спокойно, твердо и навсегда. И ты выдержишь ее истерики, ее угрозы умереть, ее манипуляции. Ты выдержишь, даже когда она будет звонить в дверь в три ночи с чемоданом. Даже когда она будет рыдать у тебя на работе. Ты выдержишь, потому что поймешь — это не любовь. Это раковая опухоль. И ее нужно вырезать.
Она замолчала, давая ему переварить. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, как свинец.
- А третий вариант?» — спросил он, и в его голосе была крошечная, жалкая надежда.
- Третий вариант... — Алина горько усмехнулась, — ...это то, что мы имеем сейчас. Ад. Медленное самоубийство втроем. Этот вариант уже реализуется. Доволен?
Он опустил голову. Слезы, наконец, потекли по его щекам. Тихие, бессильные.
- Я ее люблю. Она же мама.
- А меня? — спросила Алина без упрека, с одним лишь холодным любопытством.
Он не ответил. Он не мог. Это был самый страшный ответ.
Вдруг из спальни донесся шум. Что-то упало. Потом — приглушенный, но пронзительный стон. Не театральный, а настоящий, полный боли.
- Ой... сердце...
Максим встрепенулся, как подкошенный. Инстинкт, вбитый годами, сработал мгновенно. Он рванулся к двери.
- Мама!
Алина не двинулась с места. Она сидела и слушала. Слышала его панические шаги, его голос:
- Мама, держись! Скорая! Я вызываю скорую!
Слышала слабый, победоносный всхлип Людмилы Аркадьевны. Она снова нашла кнопку. Кнопку «сын». И нажала на нее.
Алина медленно поднялась с дивана. Она подошла к двери в спальню. Дверь была приоткрыта. Она видела, как Максим, рыдая, прижимает к своей груди бледную, улыбающуюся мать.
Его выбор был сделан. Не словами. Не мыслями. Древним, животным страхом потерять того, кто дергает за ниточки с самого детства.
Их взгляды встретились через комнату. Взгляд Алины — понимающий, прощальный. Взгляд Людмилы Аркадьевны — торжествующий, полный ненависти и любви. Она победила. Окончательно. Безвозвратно.
Алина развернулась и пошла прочь. Не в гостиную. На этот раз — в прихожую. Она надела пальто, взяла сумку, которую собирала в ту самую первую ночь. Она вышла за дверь, не оглядываясь.
Она шла по ночному городу, и дождь, казалось, смывал с нее остатки той жизни. Не было ни злости, ни боли. Лишь странное, щемящее облегчение. Война закончилась. Не ее капитуляцией. Его. Максим выбрал свой матрас. Свой крест. Свою судьбу.
А где-то в теплой квартире, в ее кровати, лежала женщина, прижимая к груди своего мальчика. Она выиграла битву за территорию. Но проиграла войну за его душу. Потому что с этого момента он был с ней не из любви, а из чувства долга, замешанного на страхе и вине. И однажды, возможно, он это поймет.
Алина зашла в круглосуточное кафе, заказала кофе и достала телефон. Она нашла в контактах номер подруги. Набрала сообщение: «Все кончено. Я свободна».
Она отправила его, положила телефон на стол и отпила глоток горячего, горького кофе. Это был не конец. Это было начало чего-то нового. Пустого, неизвестного, но своего. Без свекрови, без дивана, без криков. Без ортопедического матраса, который оказался не символом комфорта, а полем битвы, где сгорела ее семья.
Алина допила кофе. Горечь на языке казалась очищающей. Она вышла из кафе, и мокрый асфальт отражал огни рекламы, словно предлагая миллион новых путей. Она выбрала один и пошла, не зная куда, но чувствуя под ногами твердую почву собственного решения.
Ее телефон завибрировал. Не Максим. Не свекровь. Незнакомый номер.
- Алина? Это Игорь, сосед Вашей свекрови сверху. Простите за беспокойство, но я не могу дозвониться до Людмилы Аркадьевны. Вы не могли бы передать? Нам срочно нужно согласовать время, когда мы можем запустить воду. Ремонт почти закончен.
Мир, который только что сузился до размеров ее личной драмы, с треском рухнул. Алина остановилась, перечитала сообщение. Вода. Ремонт. Сосед сверху.
Она позвонила по этому номеру.
- Игорь, здравствуйте. Простите, я не совсем понимаю. Какое затопление? Когда оно было?
- Да в прошлый понедельник! — обрадовано ответил мужчина. — Трубу прорвало, их квартиру немного подтапливало. Но мы же все уладили в тот же день! Воду включили вечером. Я Людмиле Аркадьевне звонил, она сказала, что все нормально, претензий нет.
У Алины похолодели пальцы, сжимавшие телефон.
- В тот же день... вечером... — прошептала она.
- Ага! Она же к вам уехала, да? На всякий случай, она мне это говорила. Ну, я и думаю, может, она забыла. Мы счет за ремонт сами оплатили, все честно!
Она положила трубку. Она стояла посреди тротуара, и люди обтекали ее, как воду вокруг камня. Не было ни потопа. Ни отключенной воды. Ни аварийной службы. Был лишь предлог. Идеально выверенный, срочный, вызывающий жалость. Спектакль в одном действии, где они с Максимом стали марионетками.
И тут ее телефон снова ожил. Десяток сообщений подряд от Максима.
- Алина, прости, ей снова плохо. Скорая забрала. Я не знаю, что делать. Они говорят, настоящий гипертонический криз. На фоне стресса. Она все время зовет тебя. Говорит, хочет извиниться. Пожалуйста, ответь.
- Она умрет, и это будет на мне. И на тебе.
- Вернись. Пожалуйста.
Алина медленно подняла голову. Дождь перестал беспощадно лить. В разрывах туч блеснула луна. И она поняла. Поняла все. Это не было точкой. Это была новая, еще более изощренная ловушка. Свекровь, чувствуя, что теряет контроль, пошла ва-банк. Она не просто симулировала. Она довела себя до реального, диагностируемого состояния. Цена за победу — ее собственное здоровье. Теперь любое ее слово, любой отказ Алины или Максима мог стать смертным приговором. Это был ядерный аргумент. Абсолютное оружие.
Логика не просто потеряла смысл. Она была растоптана, сожжена и развеяна по ветру. Война перешла на новый, трансцендентный уровень, где правила писал тот, кто был готов принести в жертву самого себя.
Алина посмотрела на телефон. На панические сообщения мужа. На отчаянные попытки больной женщины удержать свою империю страха. Она увидела путь назад — в ад, но теперь с табличкой «ради спасения человеческой жизни». И путь вперед — в неизвестность, но с клеймом «убийцы» на лбу.
Она сделала глубокий вдох. Воздух пах мокрым асфальтом и свободой, от которой сводило желудок.
И она выбрала.
Она заблокировала номер Максима. Потом номер его матери. Потом номер соседа Игоря. Она стерла их из своей реальности одним движением пальца.
Она не побежала в больницу. Она не стала звонить и кричать о лжи. Она просто пошла дальше. Потому что некоторые войны нельзя выиграть. Из них можно только выйти. Сдать все позиции. Оставить поле боя вместе с его безумными генералами и их разрушающими жизни и волю стратегиями.
Она шла, и ее шаги отбивали новый ритм. Ритм жизни, в которой больше не будет криков, матрасов и свекровей. Было страшно. Было одиноко. Но это была ее правда. Ее выбор.
А в больнице, в палате, Людмила Аркадьевна, с датчиками на груди, слабым голосом спрашивала сына:
- Ну что? Она едет? Она простила нас?
И, видя его потерянное лицо, она закрывала глаза с тихой, победной улыбкой. Она знала — даже если Алина не вернется, она навсегда останется между ними. Призраком. Виной. Оправданием для вечной жалости. Ее ортопедический трон теперь стоял в палате реанимации. И это была самая прочная власть из всех возможных.
Но за стенами больницы, на мокром тротуаре, одна женщина делала свой, единственно верный выбор. Выбор в пользу тишины. И это... это было всё. И это было только начало.
Конец!
Первую часть можно открыть по ссылке:
Пожалуйста, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Она будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)