Часть 9. Глава 160
Бригаду «Скорой помощи» вызвали прямо на Исаакиевскую площадь, к зданию Законодательного собрания Санкт-Петербурга. Многие люди, глядя на то, как она мчится, оглашая пространство сиреной, с интересом провожали машину взглядом. Мысли были разные. Кто подумал, что человеку плохо, и лишь бы медики успели, а кто злорадно решил: какой-то «народный избранник» чёрной икрой подавился, туда ему и дорога.
Вскоре «неотложка», погрузив пациента, помчалась обратно, покачиваясь на ухабах питерских улиц, и в её металлическом нутре дрожал от каждого толчка человек – Леонид Максимович Черняховский, который теперь не чувствовал себя одним из вершителей судеб Северной столицы. Его везли туда, куда он еще несколько дней назад являлся или звонил с надменной уверенностью, буквально с порога давая понять, что в этом учреждении всё должно было подчиняться его воле. Теперь он был просто телом, подключённым к приборам.
Пациент дышал тяжело, рвано, будто через густую воду. Холёное лицо теперь было пепельно-бледным, кожа влажная и холодная, на висках выступили капли пота. Глаза полуприкрыты, взгляд – мутный, будто депутат и сам не до конца понимал, жив ли ещё. Врач в пути бросал короткие фразы:
– Давление сорок на двадцать. Пульс нитевидный. Готовьте норадреналин.
Кардиомонитор пищал неравномерно, тревожно. Медсестра молча следила за капельницей, держа руку пациента, проверяя вену. Запястье – лёгкое, почти без пульса. Вся кабина наполнилась тихим, вязким звуком дыхания и механическим стуком – подвеска у «Скорой» дышала на ладан, но если бы Черняховскому сказали об этом еще вчера, он бы нетерпеливо махнул рукой и сказал нечто вроде «мы выделяем на наше здравоохранение из бюджета достаточно средств».
В отделении неотложной помощи клиники имени Земского его уже ждали. Помощник Черняховского, Слава, постарался: позвонил аж самой главному врачу Эллине Родионовне Печерской, чтобы предупредить. Пусть и немного путано, описал ей симптомы, и она сразу сделала вывод: ситуация серьёзная. Депутата надо спасать.
В отделении всё было выстроено до автоматизма – каталка, перенос, аппарат, свет, короткие команды. Медики действовали быстро, чётко, как военные на поле боя. Никто не задавал лишних вопросов, – всё это уже было в документах, а сейчас имело значение только одно – время. ЭКГ сняли сразу. Лента пошла под пальцами доктора Володарского, и он, не поднимая глаз, произнёс ровно:
– Подъём ST.
Эти два слова изменили всё. На мониторе – чёткая, беспощадная картина обширного инфаркта. Некроз охватил всю толщину сердечной мышцы. Самая тяжёлая форма, где ошибка в минуту может стоить жизни. Медсестра Сауле Мусина взяла кровь – тонкая игла, пробирка, щелчок крышки. Через три минуты прибор выдал результат: тропонины зашкаливают. Подтверждение худшего.
– Обширный инфаркт передней стенки левого желудочка, – отчеканил заведующий отделением. – Кардиогенный шок. Вероятно, окклюзия передней нисходящей артерии. Звоните в кардиологию. Пусть готовятся к экстренному стентированию, – он говорил твёрдо, без паники, но глаза выдавали внутреннее напряжение. И высокая должность Черняховского, которого Борис сразу же узнал, была ни при чём. Девяносто минут – вот весь запас. Девяносто минут, чтобы вернуть сердце к жизни. Вот что теперь имело первостепенное значение.
Не прошло и десяти минут, как Леонид Максимович оказался в операционной кардиологического отделения. Здесь всё заливал ровный белый свет. От него стены казались блеклыми, а люди – почти безликими, превращёнными в фигуры из стерильного материала. Воздух густо пах антисептиком и озоном, казалось, впитавшимся во все материалы, за исключением разве металлических. Всё вокруг звучало размеренно: гудение аппаратуры, шелест тканей, тихий звон инструментов. В этой отточенной, механической точности чувствовалось что-то священное – как в храме, где служба идёт без пафоса, но по всем канонам.
У операционного стола с поднятыми в локтях руками стоял Иван Валерьевич Вежновец: лицо его было, будто выточенное из камня, спина прямая, взгляд сосредоточенный. Никто не видел и не мог, разумеется, рассмотреть, что творилось у него внутри. Там был чистый, незамутнённый восторг. И вовсе не фамилия пациента так повлияла на хирурга, хотя и он понимал меру ответственности за спасение жизни первого заместителя председателя Заксобрания.
Иван Валерьевич был счастлив тем, что снова оперирует. Что снова рядом коллеги, которые верят его рукам, как идеальным инструментам, проверенным временем. Всего три дня назад он впервые после болезни переступил порог операционной. Несколько месяцев назад сам лежал здесь – на этом самом столе, под этим же светом, в окружении тех же приборов. Тогда он пребывал в состоянии, когда страх невозможно спрятать за профессиональной маской. Сердце отказало внезапно – прямо на работе. Потом – реанимация, холодный катетер в бедренной артерии, и тот странный, унизительный момент, когда осознаёшь: теперь ты не врач, а тело, объект, пациент.
Коллеги Вежновца спасли. Потом – долгая, вязкая реабилитация. Месяцы, когда пальцы дрожали, и каждая попытка подняться давалась через злость и усталость. Он вернулся – не из тщеславия, не ради привычки к власти, а потому что не мог иначе. Только здесь, под этим светом, он чувствовал, что жив. Пусть даже и лишился должности главного врача. Но зато – вновь оперирует, и Вежновец даже еще вчера тайком сходил в церковь, где купил несколько толстых свечей и поставил, помолившись: благодарил Господа за возможность вернуться к делу своей жизни.
Теперь на столе перед Вежновцом лежал бледный, тяжёлый, неподвижный человек. Черняховский. В распластанной беспомощности чужого тела для Ивана Валерьевича было нечто болезненно знакомое. Судьба, как часто бывает, не изобретала новое – просто повернула старое зеркало: сам вот так же, совсем недавно… Лучше не вспоминать.
Рядом с Вежновцом стояла хирург Ольга Комарова. Иван Валерьевич успел ее оценить за две предыдущие совместные операции: молодая, собранная, с быстрыми движениями и острым, внимательным взглядом. Её пригласили в кардиологию по предложению главврача Печерской, когда Вежновец пожаловался, что его отделение задыхается от количества пациентов. «Обещайте ее не переманивать, иначе Володарский на нас обоих страшно обидится», – попросила Эллина Родионовна, и Иван Валерьевич поклялся этого не делать.
Ольга Николаевна пришла и стала работать без кокетства, без попытки казаться лучше. Действовала быстро, аккуратно, молча. Её появление все в отделении восприняли, как глоток свежего воздуха. Сейчас она ловко проверяла инструменты, поправляла катетеры, и в каждом её движении чувствовалась уверенность, которая приходит только от страха, пережитого однажды и превращённого в ценный опыт.
У изголовья пациента расположился главный анестезиолог Дмитрий Валентинович Миньковецкий. Он не поднимал глаз от монитора, где бежали цифры давления, сатурации, ЧСС. Если бы Черняховский мог оценить ценность хирургической бригады, которая теперь собралась, чтобы не дать ему умереть, он бы, наверное, захотел обнять каждого и даже наградить. Но увы, Леонид Максимович всегда считал, что в работе медиков ничего особенного нет. Они такие же, как, например, сантехники: и там, тут, бывает, что течёт или сыплется, надо залатать.
– Давление восемьдесят на пятьдесят, сатурация падает, – бросил коротко Миньковецкий.
– Начинаем интубацию и вводим сосудосуживающие, – ответил Вежновец. Говорил он спокойно, немного устало, но каждый в операционной чувствовал непоколебимую уверенность главного хирурга в своей правоте.
– Принято, – кивнул Миньковецкий. Он говорил, не отрывая взгляда от показателей.
– Интубирую, – сообщила Ольга Николаевна. – Аппарат ИВЛ готов.
– Начинаю введение нейромедиатора. Седация, релаксация… – Дмитрий Валентинович перечислил несколько препаратов. Он работал точно, ритуально. Каждое движение – как жест в балетной партии.
Когда трубка легла на место, Вежновец прошептал, глядя на Черняховского:
– Леонид Максимович, добро пожаловать в наш мир. Теперь ваша жизнь в наших руках, – эти слова прозвучали не столько как шутка, скорее, как заклинание. Хотя и доля юмора в этом тоже была. Уж он-то, поскольку был совсем недавно главным врачом, нахлебался от депутата по самые ноздри, – тот, бывало, буквально ноги об клинику вытирал, и единственным человеком, который его тут не боялся, была доктор Печерская.
Вежновец взглянул на экран, где черно-белая артерия сжималась, как высохшая ветвь. Взгляд стал острым, сосредоточенным. Поднял руку:
– Контраст. Готовьтесь к стентированию.
Операция началась с коронарографии. Доктор, словно ювелир, ввёл в тело пациента тончайший проводник, чтобы увидеть, где именно истончилась жизнь. Он выбрал лучевой доступ – через запястье, где артерия тоньше и капризнее, но кровотечение, если случится беда, не столь смертоносно. Знал: риск велик, но в шоке четвёртой степени каждая минута – роскошь.
Доктор Комарова ассистировала, подавая инструмент. Она волновалась, что никак не сказывалось на ее действиях. Это была её первая экстренная операция с главой кардиологии, и в этом ритме – сухом, сосредоточенном, почти военном – она слышала, как бьётся собственное сердце.
На мониторе вспыхнуло чёрно-белое изображение – узоры сосудов, словно карта неведомой страны. Контрастное вещество струилось по артериям, и в этом молчаливом потоке жизнь обретала форму. Вежновец прищурился.
– Вот она… передняя нисходящая. Тромб. Кровоток ноль. Обширная зона риска. Надо открывать – немедленно, – проговорил он, и голос его прозвучал хрипло, будто из глубины груди.
Диагноз подтвердился: закупорка проксимального отдела ПНА – причина обширного инфаркта. Начался этап стентирования. Иван Валерьевич медленно, с сосредоточенной осторожностью, принялся проводить проводник через закупорку. Катетер послушно следовал за движением руки, но каждая доля миллиметра требовала внимания. Любая ошибка – и стенка артерии может лопнуть, как старая ткань.
– Держи стабильно. Чуть левее... Ещё... Есть контакт. Прошли, – выдохнул Вежновец, не поднимая глаз.
Комарова коротко улыбнулась – победа маленькая, но настоящая. Следом ввели баллон. Воздух в операционной стал густым, как перед грозой.
– Дмитрий Валентинович, готовьтесь, сейчас может упасть давление, – предупредил Вежновец.
– Готов, – отозвался анестезиолог. – Семьдесят пять на сорок пять, пульс сто десять. Ввожу норадреналин.
Вежновец нажал на поршень. На экране – тонкий сосуд, который дрожит, сопротивляется, потом вдруг расправляется, словно распускается. Баллон раздавил тромб, и кровь пошла. Но не успели вдохнуть – монитор взвыл. Пронзительный писк.
– Фибрилляция! – сказал Миньковецкий.
Линии ЭКГ превратились в хаос. Сердце Черняховского больше не билось – оно просто дрожало, как пойманная птица.
– Разряд! Двести джоулей! – Дмитрий Валентинович схватил дефибриллятор. – Отойти!
Тело на столе дёрнулось.
– Нет ритма! Триста! Ещё раз!
Второй разряд прошёл сквозь воздух, как молния. Писк монитора оборвался, и вдруг пошли ровные зубцы.
– Синусовый ритм восстановлен. Давление шестьдесят на сорок. Ввожу адреналин, повышаю дозу нейромедиатора. Держим, – сказал Миньковецкий, сиплым голосом, но уже с уверенностью человека, вытащившего кого-то с того света.
Вежновец даже не позволил себе улыбнуться.
– Стент. Три с половиной на двадцать восемь, с лекарственным покрытием, – бросил он.
Катетер вновь пошёл по проводнику. Стент лёг ровно.
– Раздуть, – сказал он тихо.
Баллон расправился, прижимая бляшку к стенке. Вены на висках Вежновца пульсировали. Комарова стояла неподвижно, держа катетер.
Контраст. На экране артерия наполнилась светом. Кровоток пошёл свободно, ровно, красиво.
– TIMI три, – сказал Вежновец. – Идеально.
Он отстранился, глядя на экран. Это было почти чудо – восстановленный ритм, расправившийся сосуд, возвращённая жизнь. Но он знал цену этому чуду: металл, руки, концентрация и холодная вера, что смерть можно отодвинуть хотя бы на шаг. Операция была завершена. Но борьба за жизнь Черняховского только начиналась.
– Кровоток восстановлен, Иван Валерьевич, но гемодинамика критическая, – ровно, почти безэмоционально, сказал Миньковецкий, не отрывая взгляда от мониторов.
Цифры дрожали на экране, как пульс умирающего света. Давление держалось на препаратах; сердце, повреждённое обширным инфарктом, работало с перебоями, будто само не верило, что способно продолжать.
– Ольга, проверь периферический доступ. Начинаем инфузию, – коротко приказал Вежновец, назвав несколько лекарственных средств.
Его голос звучал устало, но твёрдо. Комарова мгновенно поняла, что это не просто медицинские распоряжения – это способ удерживать себя в тонусе, не дать адреналину схлынуть раньше времени. Она двигалась автоматически, точно, – тело само помнило последовательность действий. Руки не дрожали, игла легла идеально.
На секунду она поймала своё отражение в блестящей стали инструмента – глаза немного покрасневшие, лицо бледное, под шапочкой выбились пряди волос. Адреналин уходил, и его место занимала усталость, такая, будто из неё выжали всё тепло.
Вежновец стоял у стола. Пальцы в перчатках чуточку подрагивали, но не от страха, а от перенапряжения. Он смотрел на тело Черняховского – неподвижное, бледное, с проводами и катетерами, с аппаратами, что гудели тихо, ритмично, будто шептали в унисон: «Живи. Живи. Живи». Тот, кто ещё вчера диктовал условия и распоряжался судьбами, теперь полностью зависел от машин и чужих рук.
– Давление девяносто на шестьдесят. Пульс сто пять. Пока держимся. Ночь будет решающей, – сказал Миньковецкий, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Его голос звучал сипло. Он продолжал следить за каждым параметром: давление, дыхание, температура, электролиты. Его внимание было точным, как у музыканта, настраивающего инструмент перед премьерным концертом в зале, где собрались ценители искусства, перед которыми оплошать нельзя даже в одной ноте.
– Мы сделали всё, что могли, Дмитрий Валентинович. Теперь – ваша очередь, – тихо произнёс Вежновец, отходя от стола, – он устало потянул маску вниз, провёл рукой по лицу, где застыло напряжение. Ему было немного трудно дышать. Не от физической усталости – от того, что слишком ясно почувствовал: снова посмотрел смерти в глаза. Он прекрасно помнил все ощущения, которые испытал сам, когда оказался здесь с инфарктом. Знал, каково это – вернуться с той стороны, куда уже ступил одной ногой. Теперь оказался тем, кто тянет другого к свету.
Доктор Комарова посмотрела на Вежновца не с восторгом, нет, а уважением к силе, которая не иссякла даже после собственной боли. Она уже слышала историю о том, как Иван Валерьевич был здесь пациентом.
– Давление стабилизируется, – произнёс Миньковецкий, всматриваясь в мониторы. – Пока...
Вежновец снова взглянул на пациента. Пульс – слабый, но ровный. Монитор мерцал зелёным, как крошечная надежда в темноте. Врач понимал, что ещё недавно презирал этого человека – за его непомерные амбиции, за хамство и самодурство. Но здесь, в операционной, всё личное исчезало. Здесь не было ни злодеев, ни героев – только сердце, которое нужно заставить биться.
Иван Валерьевич медленно снял перчатки.
– Мы его вытащили, – сказала доктор Комарова почти шёпотом.
– Пока да, – ответил он. – Остальное решит ночь.