— Эй, проснись. - Сказал лощеный богач лежащему на асфальте человеку.
— Что… Вам? — голос бомжа был хриплым, как скрип ржавой двери.
Часть 1. Шелк и Грязь: Как одна лужа уничтожила жизнь миллионера. Он вытер ноги о бомжа. Последствия прилетели сразу
Белоснежная скатерть ресторана «Эпикурей» казалась Арсению Туманову бескрайним полем свежевыпавшего снега, на котором с математической точностью были расставлены хрустальные бокалы и столовое серебро. Каждый предмет лежал на своем месте, как солдат на параде. Этот идеальный порядок успокаивал его, создавая иллюзию контроля над миром. Иллюзию, которую его спутница, Алиса, разрушала с упорством бульдозера.
— Я просто не понимаю, Арси, — ее голос, обычно сладкий как мед, сейчас звенел, как надтреснутый колокольчик. — Это же просто какая-то безделушка! Для тебя это копейки!
Она говорила о колье в витрине ювелирного бутика напротив. Увидев его час назад, она замерла, прилипнув носом к стеклу, а потом весь ужин свела к одной-единственной теме.
Арсений отпил глоток красного вина. Бордо, 1982 года. Вкус был плотным, сложным, с нотами кожи и спелой сливы. Вкус денег. Вкус победы. Он наслаждался им, оттягивая момент ответа.
— Двести тысяч долларов — это не копейки, даже для меня, — произнес он наконец, ставя бокал на место, ровно на оставленный им же след на скатерти. — Это инвестиция. А безделушка, как ты ее назвала, не является активом. Она просто будет пылиться у тебя на шее.
— А я разве не актив? — Алиса надула губки, ее большие, подведенные глаза в стиле смоки-айз блестели обидой. — Я так стараюсь быть для тебя идеальной. Красивой, ухоженной, неглупой… Я же не прошу у тебя ничего невозможного!
«Ничего невозможного», — мысленно повторил Арсений. Ее «старания» заключались в том, чтобы тратить его деньги на свои платья, косметологов и посиделки с такими же, как она, содержанками. Он купил ей машину, снял квартиру в центре, оплатил отдых на Бали. И теперь это колье. Очередной трофей в ее коллекции. Очередной гвоздь в крышку гроба их отношений.
— Ты знаешь, как я не люблю, когда на меня давят, — его голос стал тише и холоднее. В его глазах, серых и пронзительных, как лед, вспыхнули знакомые Алисе опасные огоньки.
— Это не давление! Это просьба! Я тебя прошу! Разве нельзя просто сделать приятное человеку, который тебе… дорог?
Она чуть не сказала «любим», но поймала его взгляд и вовремя остановилась. Она играла с огнем, и она это знала. Но алмазный огонек колье ослеплял ее, заглушая голос разума.
— Дорог? — Арсений усмехнулся. Коротко, беззвучно. — Алиса, давай начистоту. Ты для меня — красивое и приятное дополнение к моей жизни. Дорогое. Но дополнение. И дополнения не диктуют условий основному продукту. Они его украшают. Пока не надоедают.
Он видел, как ее лицо побелело. Сначала от шока, потом от унижения, и, наконец, от ярости. Игра была проиграна. Она больше не сдерживалась.
— Ты бесчувственный кусок льда! Ты думаешь, все на свете измеряется деньгами? Ты вообще способен на что-то, кроме как на подсчет своих миллионов?
— Миллиардов, — поправил он ее, все так же спокойно. — И да, способен. Я способен, например, на то, чтобы этот ужин закончился. Прямо сейчас.
Он поймал взгляд официанта и сделал едва заметный кивок. Тот, понимающе склонив голову, направился к стойке за счетом.
— Ты просто… мразь! — выдохнула Алиса, ее голос дрожал. Слезы, настоящие или наигранные, выступили на глазах. — Я отдала тебе полгода жизни!
— И прекрасно провела время, если я не ошибаюсь, — он расписался в чеке, не глядя на сумму, и отодвинул стул. — Все было оплачено. Считай, это был контракт. И он завершен.
Он встал, не глядя на нее. Ее рыдания, на которые уже оглядывались другие гости, были для него просто фоновым шумом, досадной помехой. Его мир, выстроенный из стекла, стали и цифр, дал маленькую трещину, и теперь ему нужно было уйти, чтобы залатать ее в одиночестве. Он чувствовал лишь раздражение. Раздражение от ее жадности, от ее истерики, от потраченного впустую вечера.
Он вышел на улицу, хлопнув тяжелой дверью. Прохладный ночной воздух ударил в лицо. Город жил своей жизнью: гул машин, перешептывания прохожих, мигающие огни.
Он сделал глубокий вдох, пытаясь вытеснить из легких запах дорогих духов и дешевой драмы. И в этот момент его правая нога, одетая в ботинки из кожи калипсо, сшитые для него вручную в Болонье, с размаху плюхнулись в грязную, почти черную, лужу у обочины. Раздался противный, хлюпающий звук.
Весь его гнев, все копившееся за вечер раздражение вырвалось наружу в одном сдавленном ругательстве.
— ЧЕРТ! ИДИОТСКИЙ ГОРОД! ИДИОТСКАЯ ПОГОДА! ИДИОТСКАЯ ЖЕНЩИНА!
Он посмотрел на свою обувь. Грязь залила тонкую кожу, испачкала шелковый шнурок. Он огляделся с животной яростью. Где тут, черт побери, можно вытереть ногу? Чистый асфальт, полированные гранитные плиты тротуара, стеклянная витрина. Ни клочка грязной ткани. Ничего.
И тогда его взгляд упал на него. На сидящую у стены ресторана фигуру. Груду старого, пропитанного потом и грязью тряпья. Бомж. Он сидел на картонке, его голова была безнадежно опущена на колени, а рядом лежала самодельная табличка с криво написанными словами: «Подайте на хлеб. Бог благословит».
Мысль родилась мгновенно, без тени сомнения. Это было не решение, а инстинктивная реакция, как отмахнуться от назойливой мухи. Этот человек был частью уличного мусора. Функциональным предметом. Грязным ковриком у двери.
Арсений быстрыми шагами подошел к нему.
— Эй, проснись.
Бомж медленно поднял голову. Его лицо было изможденным, покрытым слоем городской копоти и давней немытости. Глаза, серые и потухшие, смотрели на Арсения без понимания.
— Что… Вам? — его голос был хриплым, как скрип ржавой двери.
В ответ Арсений поднял ногу и с силой, с настоящим остервенением, потер подошву о спину человека, о грязное, промасленное пальто. Скрип грязи о грубую ткань был отвратителен.
— Лежишь без дела, хоть польза будет.
Он проделал то же самое с левой ногой, более тщательно, прижимая ее всей тяжестью тела, словно пытаясь стереть с подошвы не только грязь из лужи, но и все воспоминания об этом вечере, об Алисе, о ее жалких рыданиях.
Из груди бомжа вырвался стон. Не крик, не протест, а тихий, животный звук, полный такой безысходной боли, что на мгновение даже Арсений замер. Он увидел, как по грязной щеке человека скатилась слеза. Она была удивительно чистой, прозрачной, и, пройдя по слою грязи, оставила за собой короткий, светлый след.
И это зрелище — эта единственная, нищая, беспомощная слеза — не вызвало в Арсении ни капли жалости. Напротив. Оно стало катализатором. Вся его злость, все его превосходство, вся его мощь вылились в одном-единственном действии. Он рассмеялся. Это был не веселый смех, а резкий, циничный, издевательский хохот, который резанул ночной воздух, как нож.
— Иди и купи себе на эти слезы платок, — бросил он, все еще смеясь. — Может, кто-то сжалится.
Он развернулся, щелкнул брелком. В метре от него, мягко щелкнули замки его черного бентли. Он сел за руль, захлопнул дверь с глухим, дорогим стуком. Мотор урчал тихо, но властно. Он даже не взглянул в зеркало заднего вида на оставленную позади фигуру. Он уехал, оставив после себя лишь запах дорогого бензина и абсолютной безнаказанности.
А бомж, которого звали Степан, сидел и смотрел вслед уезжающим огням. Он не чувствовал унижения. Он давно перестал его чувствовать. Он чувствовал пустоту. Глубокую, как колодец, и холодную, как ноябрьская земля. Его рука бессознательно потянулась к шраму на виске — старому напоминанию о другой жизни, где у него тоже были деньги, дом и имя. Все это растворилось, как дым. А сегодняшняя насмешка стала просто очередной каплей, точившей камень его души. Он снова опустил голову на колени, и его плечи тихо вздрагивали.
Эту сцену, от первого до последнего мгновения, видел Он. Ворон, сидевший на фонарном столбе прямо над происходящим. Его черные, как смоль, перья отливали маслянистым блеском в свете фонарей.
Глаза, две бусины из отполированного обсидиана, были лишены выражения, но впитывали все с беспристрастностью камеры наблюдения. Он видел, как Арсений вышел из ресторана, как вступил в лужу, как его лицо исказила гримаса чистого, неподдельного гнева. Он видел, как тот подошел к Степану, и как его поза, его движения выражали не просто брезгливость, а нечто большее — ощущение права делать с низшими все, что угодно.
Ворон видел, как вытерли подошву о спину. Он видел эту единственную слезу. И он услышал этот смех. Резкий, пронзительный, как удар стеклом по сердцу.
И тогда ворон каркнул. Один раз, коротко и отрывисто. Звук был похож на скрежет металла по камню. Он не выражал ни осуждения, ни сострадания. Это был констатация факта. Факта, который требовал реакции.
Ворон мощно оттолкнулся от столба, и его черный силуэт, почти неотличимый от ночного неба, взмыл вверх. Он не просто летел. Он плыл по воздушным потокам, его крылья рассекали ветер с холодной эффективностью. Он летел над сияющим центром, где Арсений уже включал в пентхаусе музыку, чтобы заглушить остатки раздражения.
Он пролетал над спальными районами, где в окнах теплился сонный, обывательский свет. Он оставлял позади промзоны с их ржавыми скелетами цехов и кислотными запахами. Город превращался в россыпь светящихся бусинок, в паутину огней, которая медленно уплывала вниз, в дымку.
Его путь лежал в горы. Навстречу холодному, чистому ветру, пахнущему хвоей, снегом и озоном высокогорий. В черный, как его крылья, лес, где вековые ели стояли, словно молчаливые стражи. Их ветви, тяжелые от мха, создавали непроглядный полог, сквозь который не пробивался даже лунный свет.
В самой чаще этого леса, на крошечной поляне, стояла избушка. Она была старая, покосившаяся набок, словно уставшая от бремени лет. Ее стены, сложенные из почерневших от времени бревен, поросли густым мхом, а единственное окно светилось тусклым, желтоватым светом, похожим на свет угасающей звезды. Это был свет, который не приглашал, а предупреждал.
Часть 2. Цифровая магия и Гнев в глуши. Ведьма в Сети: Ключ, который стер личность
В избушке пахло временем. Не абстрактным, а вполне осязаемым — запахом сушеных трав, пыли с древних страниц, древесной смолы и слабого, едва уловимого аромата озона, будто после близкого разряда молнии. Воздух был густым, сладковатым и дурманящим.
На грубом деревянном столе, заваленном склянками с мутными жидкостями, пучками засушенных кореньев и потрепанными кожаными фолиантами с тиснеными непонятными символами, стоял неожиданный артефакт — современный планшет в прочном противоударном чехле. Его экран был единственным источником яркого света в комнате.
Перед ним сидела старуха. Ее звали Агата, но это имя давно забыли и люди, и карты. Ее лицо было похоже на рельефную карту прожитой жизни — все морщины, складки и шрамы складывались в причудливый узор.
Руки с длинными, узловатыми пальцами, похожими на корни старых деревьев, быстро и уверенно скользили по сенсорному экрану. Она не просто пользовалась планшетом — она владела им. Это был ее новый магический инструмент, более мощный и точный, чем любые хрустальные шары или маятники.
— Ну что, Карлуша, где сегодня летал? — проскрипела она, не отрываясь от экрана. Она разгадывала сложный судоку, и на ее лице было сосредоточенное выражение игрока, делающего решающий ход.
Ворон Карлуша влетел в открытую форточку и уселся на спинку массивного дубового стула, тяжело дыша. Его черные перья взъерошились от быстрого полета. Он каркнул, сердито и требовательно, и клювом ткнул в планшет.
— Потерпи, ненасытный, — проворчала Агата, откладывая игру. — Вечно ты с новостями. Мир не рухнул без твоего присмотра?
Она открыла приложение с лаконичным названием «Око». Интерфейс был спартанским — черный экран с множеством окон-виджетов, показывающих прямые трансляции с камер наблюдения по всему городу. Карлуша был не просто птицей. Он был гибридным существом, живым дроном.
Его зрение было напрямую связано через нейро-магический имплант с облачным хранилищем. Он не просто видел — он записывал, каталогизировал и по первому требованию мог воспроизвести любой эпизод, свидетелем которого стал. Он был идеальным шпионом и сборщиком информации.
— Ну, показывай, что ты там нашел, — сказала Агата, передавая ему планшет.
Карлуша быстрыми, точными движениями клюва начал набирать поисковый запрос в строке: «Ресторан Эпикурей, 21:17, инцидент, бомж, туфли». Он нашел нужную запись и запустил ее.
Агата смотрела молча. Ее лицо, обычно выражавшее лишь легкую брюзгливую заинтересованность, сначала оставалось неподвижным. Она видела, как Арсений вышел из ресторана, как вступил в лужу, как его лицо исказила маска ярости. Она видела, как его взгляд скользнул по Степану, и в его глазах вспыхнула не просто идея, а нечто более глубокое — уверенность в своем праве использовать все, что ниже его, как инструмент.
И тогда, когда на экране Арсений с силой, с настоящим остервенением, стал вытирать свою подошву о спину сидящего человека, пальцы Агаты сжали край стола так, что суставы побелели, а старое дерево затрещало.
Она не моргнув смотрела, как грязь с туфли втиралась в ветхое пальто. Она видела, как Степан поднял голову, и в его потухших глазах отразилась не ненависть, а бездонная, вселенская усталость. И тогда она увидела это. Единственную чистую слезу, прокатившуюся по грязной щеке.
А потом она услышала смех. Резкий, циничный, громкий. Смех, который был осквернением. Осквернением самого понятия человечности.
Когда запись закончилась, в избушке повисла тишина. Даже Карлуша замер, чувствуя, как воздух вокруг сгустился и наэлектризовался. Огонь в камине вдруг погас, словно его захлестнула невидимая волна. Глаза Агаты, обычно похожие на потухшие угли, вспыхнули ярким, холодным, почти молодым огнем. Это был не просто гнев. Это была ярость титана, оскорбленного в самых основах своего миропорядка.
— Так… — прошипела она, и ее голос звучал, как скрежет камней под землей. — Так-так-так. Думаешь, твое золото — это твоя сущность? Думаешь, оно дает тебе право пачкать души, как тряпки? Думаешь, ты хозяин своей судьбы, мальчишка? Мы это сейчас проверим. Мы проверим, что останется от тебя, когда с тебя сорвут этот золоченый фантик.
Она встала. Ее тень, отброшенная светом планшета, заплясала на стенах, вытягиваясь и искажаясь, превращаясь в нечто чудовищное и многорукое. Она подошла к старому, покрытому резьбой дубовому сундуку в углу. Открыла его. Внутри, среди свертков и странных инструментов, лежали две куклы. Они не были похожи на традиционных вуду.
Это были грубые, абстрактные фигурки, вырезанные из корней мандрагоры, хранящие в себе сонную, древнюю силу. Одна была обернута в шелковую нить, вплетенную в нее был крошечный, почти невидимый лоскут от дизайнерского костюма (Карлуша был виртуозом по тихому, незаметному сбору «материалов»). Другая — в обрывки грязной ткани и прядью тусклых, седых волос, подобранных на тротуаре.
— Два сосуда, — бормотала она, расставляя кукол на столе друг напротив друга. — Один полон до краев гордыней, но пуст от сострадания. Пуст от памяти о том, что такое боль. Другой пуст от надежды, в нем выцвела вера, но в нем еще тлеет искра стыда. Самая последняя искра. Что будет, если их встряхнуть? Перевернуть с ног на голову? Высыпать содержимое и посмотреть, что займет освободившееся место? Что вырастет на удобренной страданием почве и что сгниет в тепле незаслуженного комфорта?
Она взяла в руки планшет. Ее пальцы, казалось, не касались экрана, а парили над ним, вычерчивая в воздухе сложные символы, которые тут же отражались в интерфейсе.
Она нашла живую трансляцию с камеры на том самом перекрестке. Степан все еще сидел там, безучастный, словно растение. Затем она через спутниковый интерфейс нашла и взломала сигнал от телефона Арсения. Он был уже дома, в своем пентхаусе, стоял у бара и наливал себе виски, его лицо на камере смарт-телевизора выражало лишь легкое раздражение.
— Карлуша, ключ! — скомандовала старуха, не отрывая взгляда от экрана.
Ворон слетел со стула и принес ей маленький, похожий на отполированную кость инструмент с USB-разъемом на конце. Агата подключила его к планшету. Это был модифицированный магический инструмент для взлома, «Ключ Судьбы», способный вносить изменения не в код, а в саму цифровую реальность, которая в современном мире стала не менее важной и осязаемой, чем физическая. Базы данных, банковские счета, системы распознавания лиц, биометрические паспорта — все это было всего лишь современной мифологией, новой Книгой Судеб. И Агата была ее редактором.
— Я не буду менять их телами, — ворчала она, ее пальцы летали по экрану, внося правки в бесчисленные базы данных. — Глупости. Тела — всего лишь оболочки, биологические костюмы. Я поменяю нечто более важное. Я поменяю их репутацию в глазах самой Реальности. Их «паспортные данные» в этой гигантской, всеобщей бухгалтерской книге. Пусть мир, вся его электронная и социальная плоть, увидит в одном — того, кем он притворяется. А в другом — того, кем его все считают. А там посмотрим, выдержат ли их души эту перестановку.
Она закончила. На экране мигнуло диалоговое окно: «Применить изменения к профилям: Туманов А.В. / Степанов С.И.?».
Агата посмотрела на кукол. На ту, что была обернута в шелк, и на ту, что была в грязных тряпках. Она ухмыльнулась. Это была улыбка старой, могущественной и абсолютно беспощадной силы, которая решила поставить эксперимент.
— Invertam, — прошептала она и нажала виртуальную кнопку «Y».
По избушке прошел тихий, но очень глубокий гул, будто гигантский камертон ударил по самой основе мироздания. Склянки на столе звякнули. Свеча на полке погасла, и на секунду воцарилась полная тьма, которую прорезал лишь тусклый свет экрана. Когда свет вернулся, куклы на столе лежали на боку.
— А теперь, Карлуша, — сказала Агата, удобно устраиваясь в своем кресле и беря в руки чашку с дымящимся отваром, — самое интересное. Посмотрим, что у них за душой, когда с них сорвут все эти ярлыки. Устраивайся поудобнее. Спектакль начинается.
Ворон каркнул с одобрением и устроился у нее на плече, уткнув клюв в перья. Справедливость, даже самая страшная и ироничная, всегда была его любимым зрелищем.
Только они собрались начать наблюдение, как воздух в центре избушки заколебался, затрепетал, и ,будто огромное полотно из теней и холода, начала медленно материализовываться знакомая фигура.
Длинное, струящееся черное одеяние, скрывающее все, кроме бледных костяных пальцев, сжимающих древко исполинской, отполированной до зеркального блеска косы. Из-под глубокого капюшона на Агату смотрела вечная, бездонная пустота.
Агата тяжело вздохнула, отставив чашку с отваром.
— Опять ты? Я же уже тысячу раз говорила — у меня тут и интернет безлимитный, и жизнь, как видишь, тоже. Пакет «Бессмертие Премиум». Никаких терок, никаких продлений. А ты, склерозница старая, все ходишь и ходишь, будто в первый раз.
Фигура Смерти поникла. Раздался тихий, похожий на скрип расшатанных качелей, голос.
— Помню я, помню твой пакет… Не за делом.
— А? — переспросила старуха, приставив ладонь к уху.
— СКУ-У-ЧНО! — проскрипела Смерть, и от ее голоса зазвенели склянки на полках. — Все к одним и тем же… Бухгалтера, пенсионеры, больные гриппом… Никакой романтики! Никакого масштаба! Поговорить не с кем. А у тебя хоть чай всегда горячий да истории интересные.
Агата покачала головой, но в уголках ее глаз заплясали смешинки.
— Ну, ладно, нешумная ты моя. Присаживайся, коль пришла. Кофе будешь? Новый сорт, «Пост-мортем темной обжарки».
— Бу-у-ду, — с благодарностью проскрипел гость.
Старуха налила в две глиняные кружки ароматный напиток. Одну поставила перед собой, другую — напротив. Бледная, костяная рука потянулась к кружке, обхватила ее. Смерть сделала церемонный глоток, и тут же темная жидкость с шипением вылилась сквозь ребра и позвоночник на свежевыскобленный пол, образовав лужу.
— Ой, батюшки! — всплеснула руками Агата. — Ну вот, опять за тобой мыть! Неужели нельзя аккуратнее? Ты ж всю магию дома испортишь, теперь полгода оттирать!
— Извини-и-и, — беззвучно вздохнула Смерть. — Привычки… А тело все никак не заведу.
— Ладно, ладно, — взмахнула рукой ведьма. — Говори, что на этот раз привело, кроме тоски смертной? Хочешь, я тебе интересного клиента подскажу?
Глазницы под капюшоном вспыхнули слабым, заинтересованным сиянием.
— Хочу-у-у.
— Ну, например, к Байдену сходи. Мужик в возрасте, пора бы уже. Да и шоу с его путаницей слов обеспечено. Весело будет.
Фигура Смерти грустно покачала головой.
— Была я у него… И не раз. Он меня постоянно с женой путает. Или с дочерью. «Джилл, — говорит, — это ты? Почему у тебя коса в руках?». А в последний раз просто нос сморщил и сказал: «Боже, от тебя пахнет, как от покойника!». И ушел. Не-е-ет, уж больно он сам вонючий. Не пойду я к нему больше.
Над избушкой прокатился оглушительный хохот. Хриплый, старческий — Агаты. И ему вторил сухой, костяной, дребезжащий смех Смерти, от которого по стенам поползли инеем причудливые узоры. Даже Карлуша фыркнул, спрятав клюв под крыло.
— Ну ладно, — вытерла слезу Агата, когда смех утих. — Тогда смотри. — Она повернула планшет к Смерти, показывая прямую трансляцию с улицы, где Арсений пытался спрятаться от дождя под мостом. — Вот этот, красавчик. Сегодня он — король, а завтра… Завтра мы посмотрим, на что он будет годен. Может, и для тебя персона найдется. Интересненький такой, с гонором.
Смерть наклонила капюшон, с интересом разглядывая изображение.
— М-м-да. Перспе-ективный. Понаблюда-а-ем.
Она сделала еще один глоток кофе, снова облив пол, и удобно устроилась в кресле, которое на мгновение покрылось инеем. Теперь у экрана планшета было два зрителя. И двое судей. А внизу, на полу, медленно расползалось черное, пахнущее холодной землей и звездной пылью, кофейное пятно
Продолжение
Другие наши истории доступны по ссылкам:
Пожалуйста, дорогие наши читатели, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить. Виктория будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть небольшой ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера!)