Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 88
Оставшись одна, я почувствовала, как напряжение медленно отпускает мышцы, словно кто-то развязал тугие узлы внутри тела. Воздух в комнате был по-прежнему спёртым, но даже несмотря на это дышать стало полегче. Присутствие Романа и адвоката стало тем спасательным кругом, за который я могла крепко держаться, не боясь больше утонуть в наскоро состряпанном против меня уголовном деле. Я больше не чувствовала себя беспомощной жертвой, игрушкой в руках обстоятельств, а стала участником игры, где у меня наконец появился умный и хладнокровный союзник. В компетентности Захарова сомневаться не приходилось. Да, он прежде не работал в нашей компании, пришёл вместе с Леднёвым и его людьми, но если уж отец взял его к себе, значит, доверяет.
«Боже, отец с ума сойдёт, когда узнает, в какую историю я вляпалась», – мелькнула мысль и возникло желание попросить у Романа телефон (мой отняли, когда привезли сюда), позвонить папе и всё рассказать. Но нет, не стоит его тревожить. Еще ничего опасного не случилось.
Я снова прислонилась к холодной стене, и бетон, коснувшись спины, отрезвил. Это было не от безысходности, а чтобы собраться с мыслями, сосредоточиться, выровнять дыхание. Всё вокруг казалось нереальным – запах дешёвого кофе, гул шагов в коридоре, слабое гудение лампы над головой. А внутри, под рёбрами, билось одно имя, одно слово, одно объяснение всему: Леонид.
Где он? Что с ним случилось? Этот вопрос сверлил мозг, стучал, как капля, падающая на камень. Если он не похищен, то что происходит? Скрывается? Инсценировал всё? И ради чего? Чтобы подставить меня? Заставить Романа страдать? Это было в его духе – он любил спектакли, и чем громче финал, тем лучше. Но теперь всё выглядело слишком серьёзно, слишком рискованно, чтобы быть просто забавой.
Я закрыла глаза, силясь вспомнить наш последний разговор. «Какая же ты дрянь, Алина! Ничего, отольются кошке мышкины слёзы!» – прошипел он злобно, исказив лицо в гримасе ненависти. «Иди на улицу, там и поплачешь, мышка», – усмехнулась я. Слова Леонида мне тогда показались пустыми словами актеришки, потерявшего границу между театральной сценой и реальностью. Но теперь всё это звучало иначе. Может, он действительно решил поставить последний акт нашего романа – кровавый, с аплодисментами следователей?
Дверь снова открылась. Я вздрогнула. На этот раз вошёл только Игорь Петрович. Снял очки, протёр их краешком шёлкового носового платка и сел напротив. Положил папку на стол, но не спешил её открывать.
– Алина Дмитриевна, – начал он, тихо, но так, что воздух в комнате словно потяжелел. – Ситуация хуже, чем я предполагал. Они не просто блефуют. У них есть свидетель.
Я сжалась пружиной.
– Свидетель чего? Кто?
– Соседка. Бабушка из подъезда, где живут Леонид с матерью. Она дала показания, что видела из окна, как вы с каким-то мужчиной позавчера рано утром выводили из подъезда Леонида Северова. Он шёл, едва передвигая ноги, но вы его крепко держали. Она не уверена, что это были вы, но описала ваш свитер и куртку.
– Выводили под руки? – я почувствовала, как кровь стремительно отхлынула от лица. – Это ложь! Я никого не выводила! Меня даже там не было!
– Знаю, Алина Дмитриевна, – спокойно кивнул адвокат. – Но это показания, и полиция постарается их использовать. И это ещё не всё. Машину Северова нашли. Не ту, что вы продали, а ту, на которой он ездил в последнее время. Она была брошена в лесополосе, в тридцати километрах от города.
Он помолчал, будто давал мне время осознать.
– В салоне никого не обнаружили, но в багажнике – следы крови.
Я задохнулась.
– Кровь? Но… чья?
– Пока не установлено. Но они уже направили запрос на анализ ДНК. И самое неприятное – в машине нашли женский шарф.
– Я здесь при чём?
Адвокат показал мне дисплей телефона, на котором была фотография вещи.
– Узнаёте?
– Господи… Да, этот шарф Леонид подарил мне прошлое Рождество.
Моё тело мгновенно отреагировало. Я инстинктивно схватилась за шею, будто могла нащупать там ту пропажу. Шарф. Тёплый, с запахом корицы и дыма от камина. Он мне очень нравился и потому стал единственной вещью из подаренных Северовым, которую не выбросила. Я помнила, как потеряла его где-то неделю назад, торопясь в магазин. Тогда не придала этому значения. Теперь всё обрело страшный смысл.
– Я его потеряла, – прошептала. – Я не была в той машине!
– Это не важно, – сказал Захаров устало. – Для них – это улика. И они уверены, что вы действовали не одна. Считают, что Роман – ваш сообщник.
Он наклонился вперёд, глаза его сверкнули сталью.
– Они вернутся. Градов будет давить. О следах крови, о шарфе, о свидетельнице. Попытается сломать вас, заставить сдать господина Орловского. Скажет, что так вы «облегчите» себе участь.
Я отрицательно покачала головой.
– Никогда этого не сделаю.
– Охотно верю, Алина Дмитриевна, – коротко ответил Игорь Петрович. – Но вы должны быть готовы. Наша линия защиты – железная: отрицание всего и алиби, которое дал Роман. Вы могли выходить из того подъезда, поскольку были вместе с господином Орловским. Никаких звонков, никаких встреч, никакого шарфа. Повторяйте это, даже если вам покажется, что теряете смысл.
Он выпрямился.
– Да, но… – проговорила я.
– Что такое?
– Дело в том, что ночь накануне пропажи Леонида я была дома одна, потом немного опоздала на работу, поскольку проспала…
– То есть у вас нет алиби на время, когда та старушка якобы видела вас у своего подъезда?
– Нет.
– Кто-нибудь может подтвердить, что вы находились дома?
– Я же была совсем одна. Может, только видеокамера, которая у нас в холле висит, записала? Во сколько под руки выводили Северова?
– С девять часов пять минут.
– Блин… Я к этому времени уже уехала.
– Видеорегистратор в вашей машине есть?
– Да, только он глючит. Время показывает неправильно: стоит выключить зажигание, как сбрасывает дату, – заметила я.
– Значит, поищем другой способ доказать ваше алиби.
– А Роман?
– С ним я поговорю отдельно…
Дверь без предупреждения открылась. На пороге стоял Градов. Лицо уставшее, но глаза – холодные, как лезвие ножа. За ним – ещё один, незнакомый офицер с папкой под мышкой.
– Ну что ж, Алина Дмитриевна, – голос дознавателя прозвучал почти вежливо, но с той особой насмешкой, которой пользуются только хищники. – Ваш адвокат ознакомился с материалами. Теперь, когда вы понимаете, насколько серьёзно ваше положение, может быть, расскажете нам, где гражданин Северов? И кто помогал вам его прятать?
Я почувствовала, как взгляд Игоря Петровича коснулся моего лица – быстрый, поддерживающий. Это был не просто взгляд, а немой приказ держаться, сигнал, что он здесь, на моей стороне. Он едва заметно кивнул, и этот жест, почти незаметный для Градова, стал для меня крошечным якорем в бушующем море. Глубоко вдохнула, стараясь наполнить лёгкие не затхлым воздухом кабинета, а чистой решимостью. Страх всё ещё был рядом, холодный и липкий, как паутина, но под ним зашевелилось другое чувство – злость. Тихая, плотная, горячая. Она давала опору, превращая дрожь в стальную пружину.
– Я уже сказала, господин Градов, – произнесла твёрдо, глядя следователю прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляд ни на долю секунды. – Не имею к этому делу никакого отношения. И без адвоката не скажу больше ни слова.
Он усмехнулся, криво, одними уголками губ, словно оценивая мою жалкую попытку сопротивления, но я уже не дрогнула. Внутренний барьер был возведён. Борьба началась. Градов медленно обошёл стол, его движения были излишне неторопливыми, рассчитанными на то, чтобы давить, и встал рядом со мной. От него пахло чем-то довольно неприятным – смесью железа, пота и дешёвого лосьона после бритья, который не мог скрыть истинный, хищный запах. Его шаги были тихими, но каждый звучал угрожающе, отбивая ритм в напряжённой тишине комнаты.
– Знаете, Алина Дмитриевна, – сказал он, его голос был низким и вкрадчивым, – я видел десятки таких дел. Десятки. Люди приходят сюда, клянутся, что ни при чём, что их подставили, что всё случайно. Они верят в свою легенду до последнего. Но потом мы находим мелочи. Незначительные, казалось бы, детали, которые никто не учёл. След на обуви, который совпадает с грунтом на месте, отпечаток пальца на дверце багажника, который вы забыли стереть… каплю крови на ремне безопасности. И все их истории рассыпаются, как карточный домик, – он сделал паузу, позволяя каждому слову осесть в воздухе.
Он наклонился ко мне, склонив голову набок, словно изучал редкий, но уже пойманный в силки экспонат. Его глаза были холодными и оценивающими.
– Вы ведь умная женщина. Образованная. У вас, насколько я понимаю, репутация приличная. Вы не похожи на тех, кто попадает сюда. Так зачем всё это? Ради чего вы пошли на такое с Северовым? Всё из-за господина Орловского? Из-за денег?
Я сжала руки в кулаки под столом, ногти впились в ладони, но молчала. Внутри всё кричало, требуя ответа, но я знала: каждое слово сейчас было миной, и он ждал, когда я на неё наступлю.
– Хорошо, – сказал он, выпрямляясь, в его голосе прозвучало лёгкое раздражение от моего молчания, – начнём с простого. С того, что нельзя оспорить. Где вы были в ночь с четверга на пятницу?
– Дома, – ответила я, не моргнув, голос был ровным, без единой фальшивой нотки.
– Кто-то может это подтвердить?
– Я была одна.
Градов усмехнулся, глядя на Игоря Петровича, словно приглашая его стать свидетелем моей очевидной лжи.
– А знаете, что интересно? Ваш сосед снизу утверждает, что слышал шум в ту ночь. Громкие голоса. И мерный стук. Как будто кто-то занимался кое-чем… очень активно.
– Мой сосед живёт без одной барабанной перепонки, – отрезала я, чувствуя, как злость даёт мне силы для дерзости. – Это последствие осложнения в детском возрасте, мы однажды разговорились в лифте. А еще недавно от него ушла жена, и потому он пьёт не просыхая. Он мог слышать что угодно, даже марш Мендельсона.
На секунду в уголках губ следователя мелькнула тень улыбки – он не ожидал такой быстрой и точной контратаки. Но тут же она исчезла, и взгляд стал жёстче, холоднее стали.
– Вы храбрая. Или просто не понимаете, насколько всё плохо.
Градов кивнул офицеру, стоявшему у двери. Тот, не говоря ни слова, положил на стол несколько фотографий. Я вздрогнула, несмотря на всю свою решимость: на снимках была та самая машина, на которой ездил Северов. Серебристая, с ободранным бампером, который я видела сотню раз. В багажнике – тёмные, запекшиеся пятна, похожие на ржавчину. Только это была не ржавчина, и мы оба это понимали.
– Мы не можем утверждать, что это кровь господина Северова, – сказал Градов, не отводя глаз от моего лица, изучая реакцию. – Но экспертиза всё покажет. И если подтвердится…
Он не договорил, но его взгляд говорил сам за себя: это конец. Адвокат поднял фотографии, медленно перелистал, его лицо оставалось непроницаемым, потом положил обратно.
– Без заключения эксперта – это всё просто картинки, – сказал он ровно, его голос был голосом закона, спокойным и бесстрастным. – Вы же знаете, как работает процесс.
– Конечно, знаю, – хмыкнул Градов, его терпение явно истощалось. – И знаю, как заканчивается, когда обвиняемая не хочет сотрудничать.
Он наклонился ко мне, почти вплотную, его дыхание коснулось моего уха.
– Подумайте, Алина Дмитриевна. Скажите, где Северов, и всё может закончиться гораздо мягче. Может, он жив. Может, его ещё можно спасти.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Эти слова – как удар в живот, самый подлый приём. «Может, он жив». Если бы хоть знала, где он! Посмотрела на адвоката – он чуть, предостерегающе, качнул головой, его глаза говорили: «Не верь, не поддавайся».
– Понятия не имею, где Леонид, – сказала я, и голос мой звучал чужим, усталым, словно я говорила из-под воды. – И если бы даже знала, всё равно не сказала бы без адвоката.
Градов распрямился, раздражённо потер переносицу, его лицо исказилось от досады.
– Упрямая вы. – Он вздохнул, его поза выражала разочарование. – Хорошо. Отдыхайте, Алина Дмитриевна. Завтра у нас будет очная ставка. С вашим соседом. И, возможно, ещё с одним человеком, который вас видел.