Ключ не поворачивался. Я дёргала его снова и снова, металл скрипел, но замок не поддавался. Холодный пот прошиб спину. Неужели?.. Нет, это невозможно. Я живу здесь уже полгода после развода. Этот дом — мой. По суду. По документам. По праву.
— Вера Петровна, вы чего тут делаете?
Я обернулась. Соседка Зинаида Ильинична высунулась из своей двери, лицо любопытное, глаза бегают.
— Замок заклинило, — пробормотала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Да нет же! — она прикрыла рот ладонью. — Тут утром мужики приезжали. Сказали, что новые хозяева велели замки поменять. А я думала, вы продали...
В висках застучало. Новые хозяева? Какие, к чёрту, хозяева?!
Телефон я выхватила из кармана дрожащими пальцами. Набрала номер Дмитрия. Бывшего. Того самого, с которым прожила двадцать три года, родила двоих детей, а он взял и ушёл к двадцатипятилетней стажёрке из своего банка.
— Алло, — его голос был спокойным, почти довольным.
— Дима, что происходит? Почему в моём доме поменяли замки?!
— В твоём? — он усмехнулся. — Вера, милая, ты немного запуталась. Дом теперь не твой.
— Ты с ума сошёл?! У меня решение суда!
— Было. А теперь есть новое решение. Мама нашла отличного юриста. Оказывается, при разделе имущества были допущены процессуальные нарушения. Дом возвращается мне. Соответственно, я могу распоряжаться им по своему усмотрению.
В трубке щёлкнуло. Он просто взял и повесил трубку. На меня. После двадцати трёх лет брака.
Руки тряслись так, что телефон чуть не выскользнул. Раиса Борисовна. Свекровь. Конечно же, это её рук дело. Она никогда меня не любила, считала недостойной своего драгоценного сыночка. "Ты же из простой семьи, Верочка, — говорила она на второй день после свадьбы, когда Дима вышел в магазин. — Не забывай, кому обязана своим положением".
Я терпела двадцать три года. Её колкости, намёки, постоянные визиты без предупреждения, советы по воспитанию моих собственных детей. Когда Дима ушёл, она была на седьмом небе. Звонила каждый день, причитала: "Бедный мой мальчик, как он мучился с тобой! Ты его совсем не ценила!"
А теперь вот это.
Я огляделась — сумки с продуктами стояли у порога. Внутри дома моя жизнь: фотографии детей, книги, бабушкин сервиз, который мама передала мне перед смертью. Все мои вещи. И я не могу туда попасть.
— Зинаида Ильинична, — я повернулась к соседке, которая всё ещё наблюдала за мной. — Вы случайно не видели, они что-то выносили из дома?
— Нет, милая. Только замки меняли. Но один из мужиков говорил по телефону... Что-то про то, что завтра приедут за вещами.
За вещами. За моими вещами.
Я прислонилась к двери, закрыла глаза. Внутри всё кипело — ярость, отчаяние, страх. Как они смели? Как посмели просто так взять и выгнать меня из моего дома?
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: "Вера, это адвокат Раисы Борисовны. Прошу вас не предпринимать никаких действий в отношении недвижимости по адресу ул. Садовая, 47. Собственником является Дмитрий Викторович Соколов. Ваши личные вещи будут переданы вам после составления описи. С уважением, Кравцов Н.П."
С уважением. Да как они вообще говорят о каком-то уважении, когда только что выставили меня на улицу?!
Я стояла перед запертой дверью своего дома и понимала: это война. Раиса Борисовна и Дима думают, что я сдамся, что испугаюсь их юристов и новых бумаг. Они думают, что я всё ещё та покорная Верочка, которая двадцать три года молчала и кивала.
Но они ошибаются.
Я достала телефон и набрала номер Кати Ромашовой — школьной подруги, которая десять лет назад стала адвокатом. Мы виделись редко, но я знала: если кто и сможет помочь, так это она.
— Верка? — её голос был удивлённым. — Сколько лет, сколько зим!
— Катюша, мне нужна помощь. Срочно. Меня выгнали из собственного дома.
Пауза.
— Приезжай прямо сейчас. Адрес помнишь?
Помнила.
Через сорок минут я сидела в уютном кабинете Кати, держа в руках чашку горячего чая, и рассказывала всё: про развод, про раздел имущества, про сегодняшнее утро.
— Покажи решение суда, — Катя протянула руку.
Я порылась в сумке, достала папку с документами. Катя внимательно изучала бумаги, хмурилась, что-то помечала на полях.
— Процессуальных нарушений тут нет, — наконец сказала она. — Абсолютно законное решение. Дом присужден тебе как компенсация за годы брака и в счёт алиментов на детей до их совершеннолетия. Всё чисто.
— Но Дима сказал...
— Дима наврал. Или наврала его мама с этим горе-юристом. — Катя откинулась на спинку кресла. — Вера, они пытаются тебя запугать. Самозахват жилья — это уголовно наказуемое деяние. Мы подадим заявление в полицию прямо сейчас, а завтра я запрошу обеспечительные меры в суде.
— А если они правда нашли какие-то новые основания?
— Тогда пусть предоставят документы. Но судя по тому, что они просто поменяли замки, а не пришли с судебными приставами, никаких новых решений нет. Это блеф, Верка. Чистой воды блеф.
Я выдохнула. Впервые за несколько часов почувствовала, что могу дышать.
— Спасибо...
— Рано благодаришь, — Катя улыбнулась. — Сейчас начнётся самое интересное.
На следующее утро я проснулась на диване у Кати с одной мыслью: сегодня я возвращаю свой дом.
Мы приехали к восьми утра. У калитки уже стояла машина — чёрная, дорогая, с тонированными стёклами. Дверь дома была распахнута настежь, и оттуда доносились голоса.
— ...просто вынести всё на улицу, пусть разбирается сама, — это была Раиса Борисовна, её звонкий, режущий слух голос я узнала бы из тысячи.
— Мам, давай без фанатизма, — Дима звучал неуверенно.
— Без фанатизма?! Дмитрий, эта женщина двадцать лет паразитировала на тебе! Ты обеспечивал её, а она что? Сидела дома, детьми занималась — подумаешь, геройство какое!
Я шагнула в прихожую. Катя шла рядом, в строгом костюме, с папкой документов подмышкой. В коридоре стоял незнакомый мужчина лет сорока, в джинсах и рабочей куртке — видимо, тот самый грузчик, которого наняли для выноса моих вещей.
— Здравствуйте, — я произнесла это спокойно, хотя внутри всё дрожало.
Раиса Борисовна обернулась. Лицо её вытянулось — она явно не ожидала меня увидеть так рано.
— Вера?! Ты как сюда попала? У тебя нет права...
— У меня есть все права, — я протянула ей решение суда. — А вот у вас нет никаких прав находиться в моём доме без моего разрешения.
— Твоём?! — Раиса Борисовна расхохоталась, но смех вышел истерическим. — Дмитрий, ты слышишь? Она ещё считает это своим домом!
Дима стоял у окна, избегая моего взгляда. Он всегда был таким — слабым, безвольным, когда дело касалось матери. Двадцать три года я наблюдала, как он пасует перед ней при каждом конфликте.
— Представьтесь, пожалуйста, — Катя обратилась к Раисе Борисовне официальным тоном. — Я адвокат Екатерина Ромашова, представляю интересы Веры Петровны Соколовой. На каком основании вы находитесь в данном помещении?
— Я мать владельца! — Раиса Борисовна выпятила подбородок.
— Владелец — Вера Петровна согласно решению Октябрьского районного суда от пятнадцатого марта текущего года, — Катя открыла папку, достала документ. — Самовольная смена замков и проникновение в жилое помещение квалифицируются по статье. Мы уже подали заявление в полицию. Наряд должен прибыть с минуты на минуту.
Лицо Раисы Борисовны побагровело.
— Полиция?! Да как вы смеете?! Дмитрий, ты будешь стоять и молчать?!
— Мам, может, правда стоит подождать... — начал он, но свекровь перебила:
— Никакого ожидания! Кравцов всё проверил! Решение суда можно оспорить, там были нарушения!
— Какие нарушения? — Катя подняла бровь. — Предъявите документы.
Повисла пауза. Раиса Борисовна открывала и закрывала рот, как рыба на суше.
В этот момент в дверях появился ещё один человек — женщина лет тридцати, в дорогой светлой шубке, с ярким макияжем. Та самая стажёрка, из-за которой Дима разрушил нашу семью.
— Димочка, ну сколько можно? — она проворковала, обвивая его руку своей. — Мне холодно стоять на улице. Давай быстрее разберёмся с этим... недоразумением.
Недоразумением она назвала двадцать три года моей жизни.
— Оксана, подожди в машине, — Дима попытался высвободить руку, но она вцепилась крепче.
— Не-е-ет. Раиса Борисовна обещала, что сегодня мы въедем в наш новый дом! — она оглядела прихожую оценивающим взглядом. — Хотя, честно говоря, тут всё нужно переделывать. Эти обои просто ужасны. И мебель какая-то... старушечья.
Старушечья. Мебель, которую мы с Димой покупали на первую зарплату. Диван, на котором наши дети делали первые шаги.
— Оксана, верно? — я шагнула к ней. — Давайте сразу договоримся: никакого нашего дома у вас не будет. Этот дом мой. И если вам так хочется жить с Димой, арендуйте квартиру. Или попросите маму мужа купить вам новое жильё на её деньги.
— Да вы вообще! — Оксана вскинулась. — Димочка, ты позволишь этой... этой...
— Осторожнее с выражениями, — Катя шагнула вперёд. — Оскорбления фиксируются. У меня включён диктофон.
Грузчик, всё это время молча наблюдавший за происходящим, вдруг кашлянул:
— Слушайте, а мне вообще заплатят? Потому что если тут какие-то непонятки с собственностью, я не хочу влезать в криминал.
— Никакого криминала! — завопила Раиса Борисовна. — Илья Степанович, вы работаете, мы всё оплатим!
— Илья Степанович, — обратилась к нему Катя, — если вы вынесете хоть одну вещь из этого дома, вы станете соучастником незаконного завладения чужим имуществом. Рекомендую покинуть помещение.
Грузчик не стал долго раздумывать. Он развернулся и вышел, даже не попрощавшись.
— Стойте! Вам же заплатят! — Оксана кинулась за ним, но он уже садился в свою машину.
В дверях показались двое полицейских — молодой сержант и женщина постарше, капитан.
— Здравствуйте. Поступил вызов о незаконном проникновении в жилище, — капитан окинула взглядом всех присутствующих.
— Офицер, это недоразумение! — Раиса Борисовна бросилась к ней. — Дом принадлежит моему сыну!
— Документы есть? — капитан была непреклонна.
Дима молчал. Раиса Борисовна метнулась к сумочке, порылась в ней, но ничего не нашла.
— Кравцов говорил, что всё оформит...
— Когда оформит, тогда и приходите, — Катя протянула полицейским решение суда. — А пока собственник — Вера Петровна. И она требует удалить из своего дома посторонних лиц.
Раиса Борисовна смотрела на меня с такой ненавистью, что я невольно отступила на шаг.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она. — Я сделаю всё, чтобы ты осталась ни с чем!
— Угрозы тоже фиксируются, — спокойно заметила Катя.
Раиса Борисовна, Дима и Оксана покинули дом через десять минут. Полицейские составили протокол, Катя забрала поменянные замки как вещдок, а я осталась стоять посреди своей прихожей, не веря, что всё закончилось так быстро.
— Не расслабляйся, — предупредила Катя, собирая документы. — Они ещё попытаются что-то предпринять. Раиса Борисовна не из тех, кто сдаётся.
Она оказалась права.
Через неделю мне позвонила Таисия — моя младшая дочь, которая учится в другом городе.
— Мам, бабушка Рая писала мне в соцсетях, — голос дочери дрожал. — Она сказала, что ты выгнала их на улицу, что отец теперь ночует у друзей, потому что ты из мести забрала дом. Это правда?
Я закрыла глаза. Конечно. Конечно, она попыталась настроить детей против меня.
— Тася, твой отец ушёл от нас полгода назад. Ушёл к другой женщине. Дом по суду остался мне. А они пытались выгнать меня, сменив замки, пока я была на работе.
— Но бабушка говорит...
— Бабушка врёт. И я могу показать тебе все документы, полицейский протокол, всё что угодно.
Дочь замолчала. Потом тихо сказала:
— Прости, мам. Я должна была сначала спросить у тебя.
Этот разговор забрал у меня последние силы. Я села на пол в коридоре и впервые за все эти дни разрыдалась. Не из-за дома, не из-за Димы — из-за того, что они пытались отнять у меня даже детей.
Но самое странное случилось через две недели.
Мне позвонил незнакомый номер. Мужской голос, пожилой, с лёгким кавказским акцентом:
— Вера Петровна? Меня зовут Арсен Михайлович. Я отец Оксаны.
Я замерла.
— Слушаю вас.
— Я узнал о ситуации с вашим домом. Узнал случайно — Оксана обмолвилась за ужином. — Он помолчал. — Я человек старой закалки. И мне стыдно за поведение моей дочери.
— Не понимаю, зачем вы звоните...
— Затем, что хочу встретиться. Поговорить. Есть вещи, которые вы должны знать.
Мы встретились в кафе на нейтральной территории. Арсен Михайлович оказался высоким седым мужчиной с благородными чертами лица и усталыми глазами.
— Оксана — мой единственный ребёнок, — начал он, размешивая кофе. — Я её избаловал после смерти жены. Дал ей всё. Но не научил главному — уважению к чужим семьям.
Он достал из кармана конверт.
— Здесь записи телефонных разговоров Раисы Борисовны и того самого адвоката Кравцова. Они планировали всё заранее — от смены замков до попытки оспорить решение суда через поддельные документы. Кравцов, кстати, уже лишён лицензии за подобные махинации в прошлом.
Я открыла конверт дрожащими руками. Распечатки переписок, аудиофайлы на флешке.
— Зачем вы мне это даёте?
— Потому что справедливость важнее родственных связей, — он посмотрел мне в глаза. — И потому что я видел фотографии ваших детей в доме. Оксана хотела выбросить все семейные снимки, назвала их "хламом прошлой жизни". Вот тогда я и понял, с кем связался мой будущий зять.
Он поднялся.
— Используйте эти записи. Накажите их по закону. А я... я займусь воспитанием дочери. Лучше поздно, чем никогда.
Катя использовала записи. Против Раисы Борисовны и Кравцова завели уголовное дело. Дима, узнав обо всём, пришёл ко мне через месяц — бледный, осунувшийся.
— Вера, я не знал, что мать зайдёт так далеко...
— Ты знал, Дима. Просто тебе было удобно не замечать.
Он ушёл, так ничего и не сказав в своё оправдание.
А через полгода я получила странное письмо. От Оксаны. Она писала, что отец отправил её работать в их семейный бизнес — на склад, грузчиком. Чтобы она поняла цену труда и чужих вещей. Писала, что Дима ушёл от неё к другой. Что она впервые в жизни осталась одна.
"Я не прошу прощения, — было в конце письма. — Я не заслуживаю его. Но хочу, чтобы вы знали — я поняла, что разрушила не просто чужую семью. Я разрушила мир, в котором люди могли доверять друг другу".
Я сожгла это письмо в камине.
Дом остался моим. Дети приехали на каникулы. И когда Таисия обняла меня на пороге и прошептала: "Мам, как хорошо, что ты не сдалась", — я поняла, что выиграла не судебный процесс.
Я выиграла себя.
А Раиса Борисовна иногда проходит мимо моего дома — медленно, опираясь на трость. Смотрит на освещённые окна, на дым из трубы. И каждый раз ускоряет шаг, словно убегая от собственной совести.
Говорят, сожаление — самое тяжёлое бремя. Теперь пусть они несут его сами.