Рассказ написан от первого лица. По-другому не получилось.
***
Осень была уютной и разноцветной. И еще тихой. Было достаточно тепло днем, а ночь, совершенно не обещавшая тепла, не давала и холода. Где-то посредине температурных рекордов зависла. В ветровке поверх свитера было бы комфортно. Я недовольно взглянул на свою пижаму. Слишком серо для буяния красок за стеклом.
Я разглядывал через окно больничный двор. Листопад не оставил ни метра чистого асфальта. И это было красиво.
Скрипнула дверь. Послышалось:
- Пап, привет. Ты как?
Дэн… Денис… Я обернулся. Сын… Долго вешает на вешалку куртку и бейсболку. Старается не смотреть. Я изменился. В широких рукавах пижамы мои исхудавшие кисти выглядят как голые ветки зимнего дерева. По лицу хорошо изучать анатомию черепа.
- Бабушка передала. Мама сказала, будет завтра, - сказал Дэн и открыл холодильник. Хорошо лежать в VIP-палате. Шуршащий пакет с чем-то вкусным лег на полку.
- Бабушке передавай большое спасибо. Дэн, посиди со мной.
Мой парень пригладил торчащие после бейсболки русые волосы, сел в кресло и не знал, куда деть глаза и руки. Я сел на кровать и почувствовал неловкость. Надо было о чем-то говорить. Не о себе же. Я внимательно посмотрел на него и увидел, что он расстроен.
- Что случилось? - спросил я. - Если ты обо мне, расстраиваться пока надо.
- Нет…
Мы с Дэном всегда были достаточно близки. Теперь, в его шестнадцать лет, он порывался играть в тайны, но на вопрос, заданный в лоб, отвечал всегда честно, без экивоков. Он еще немного поколебался и выдал:
- Мы с Максом поссорились… Вернее, он не общается со мной. Резко прекратил.
- И ты не знаешь почему?
- Может, просто не до меня. У него обстоятельства.
Тут Дэн взглянул на меня испуганно… Очень не хотел говорить и попытался отыграть назад:
- Я не то… Это…
Наконец, он вздохнул, понимая, насколько жалкими выглядят его потуги, и сказал:
- У Макса мама умерла.
- Как умерла?! - не поверил я.
Родители Макса, лучшего друга нашего сына, были лет на десять моложе нас с женой. Сколько же лет было Лиде? Меньше сорока. Как и ее мужу Косте.
Я хорошо знал маму Максима. Красивая, яркая, с примесью кавказской крови. Великолепная хозяйка. Каким вкуснейшим блюдам она обучила мою Леночку! Лида любила нашего Дениса. А мы любили Максима. Мы ходили к друг другу в гости, поздравляли с праздниками, приятно общались.
Мы сошлись не только на почве дружбы нашей детей. Мы были из одного культурного, интеллектуального и духовного поля. В нашем общем мире было тепло, интересно, весело. Здесь никого не удивляли походы на премьеры в театр, восхождение на небольшие крымские горы, строки из Мандельштама и Бродского, сказанные просто и всегда к месту.
И была еще одна важная общая черта - между собой мы все говорили спокойно, на полутонах. Никакого крика. Только внимательность и уважение, в том числе к детям. Редкое качество семей в наше время. И вот пришло горе, которое способно разрушить если все, то многое.
- Отчего умерла тётя Лида? - глухо спросил я.
Дэн коротко взглянул на меня, побледнел и стал заикаться. Такое за ним водилось.
- Осложнение по-о-осле ко-о-вида…
- Она же давно болела?
- Давно. А теперь оперировали се-е-ердце. Не спасли…
- Как Макс? Как дядя Костя? Как они вообще это пережили?!
Мне сейчас, самому стоящему на пороге, смерть молодой цветущей женщины казалась еще более чудовищной.
- Я не знаю. Макс не общается… Говорят, он временно на домашнем обучении, - вздохнул Денис, уже не заикаясь.
Я не понимал. Максим по характеру не был склонен замыкаться в своих проблемах. А мой сын, как я думал, способен на самое искреннее чувство. Что же случилось?
- Ты когда его видел? Когда вы разговаривали последний раз?
- Полтора месяца назад. В школу он уже не ходил. Когда тётя Лида была в больнице, мы только переписывались. А потом он написал, что она умерла. И все.
- А ты? Что ты ему ответил?
И тут Дэн замолчал. Минута, две. Он замолчал так железобетонно, что я уверенно протянул руку:
- Дай твой телефон.
Дэн не сопротивлялся. Я быстро нашел их переписку в соцсетях. Последняя фраза Максима: «Мама умерла сегодня в 12.42». Ответом Дэна был грустный смайлик. И ни единого слова. Потом, уже через два дня, отобразились попытки Дэна позвонить. Мне бы тоже не захотелось отвечать.
Я даже простонал не разжимая зубов. Мне стало душевно так плохо, что я закрыл глаза и лег. В один миг я будто почувствовал всепоглощающее одиночество. Смартфон Дениса соскользнул на пол.
- Господи, грустный смайлик… У человека, у сына обрушилась вся жизнь, мама умерла. А ему шлют грустный смайлик?! - говорил я в пространство.
Если бы я был другим человеком, я мог бы наорать. Мой безликий полушепот полного опустошения был, наверное, страшнее крика. Дэн вскочил с возгласом:
- Папа!
Ему было не по себе от моего состояния. А я продолжал вещать. В то же терпеливое, готовое слушать пространство я глухо сказал:
- И обо мне однажды не всплакнут, не пожелают благополучия в иных мирах. Царство Небесное… Звучит как целая Вселенная, и даже больше. А тут просто грустный смайлик - и все. Достаточно. Жизнь побежала дальше. И я - прошлое, не комфортное, унылое прошлое.
- У-у-у… - это было уже не заикание. Это были слёзы моего сына, наверное, готовящегося оплакивать меня.
Из последних моральных и физических сил я посадил себя на кровати. Надо было преподать сыну урок жизни. И смерти тоже.
- Сиди здесь, - сказал я Дэну, а сам двинулся из палаты к заведующему отделением. Тот немного побухтел для порядка и отпустил меня из больницы до ночи.
Я не рискнул садиться за руль, хотя моя машина была припаркована здесь, в больничном дворе. Вызвал такси. Мы сели сзади. Я не смотрел на Дэна. Я сосредоточено думал, как построить разговор с семьей Лиды, и вдруг вспомнил, что совсем недавно стал молиться. Моя болезнь привела меня в храм. И услышанные однажды на панихиде слова навсегда вонзились в истекающее от боли сердце. А теперь они прозвучали по-новому:
- Упокой, Господи, душу усопшей рабы твоей Лидии…
Таксист чуть не обернулся, когда я впервые произнес эту фразу, а потом привык, потому что я проговаривал ее многократно, упорно, четко.
Когда мы выходили, таксист спросил:
- Вы не батюшка?
- Нет, - удивился я.
- Попросил бы благословение, - пояснил таксист и уехал.
Путь к квартире покойной Лидии был коротким по расстоянию, но мучительно долгим по времени. Наконец, я позвонил в домофон.
- Кто? - спросил Максим.
- Это дядя Слава, - сказал я, и дверь открылась.
***
За прошедшие два месяца Максим стал тоньше и ниже ростом. Он похудел и ссутулился. Я тоже сильно изменился. Он это увидел. И я сделал то, что не мог не сделать - обнял его своими руками-ветками и сказал:
- Максим, мне так жаль. У меня чуть сердце не разорвалось. Я только сегодня узнал.
Он уткнулся лицом в мое костлявое плечо. Слёз у него не осталось. Дэн стоял рядом с опущенной головой и боялся дышать.
Через минуту из другой комнаты вышел Константин со словами:
- Спасибо, что пришли. Меня фирма на удаленку отправила. Так лучше. Не нужно делать «лицо». И Максим не один.
Константин тоже похудел, осунулся. Мощный, крепкий, до последнего времени сохранявший мышечный рельеф борца, он сдулся как шарик. Седина на висках засеребрилась ярче. Костя пожал мне руку и сверкнул цепкими глазами. Он увидел и оценил мое состояние, и второй рукой сжал мое плечо. Я подумал, насколько Константин силен духом. С грузом такой беды, он способен сопереживать другим.
Мы сели в гостиной. Тихо мерцал навороченный компьютер. На стульях была одежда. Вероятно, Константин и спал здесь. Спать в спальне еще было выше его сил.
Черно-белое фото Лиды в черной рамке, а совсем рядом - фото улыбающихся Кости, Лиды и Макса на фоне моря. Максу лет пять, не больше. Снова заныло сердце.
Костя счел нужным пояснить:
- Максим не ходит в школу, потому что практически не спал, даже с лекарствами. Началось, когда Лидочка… только собиралась на операцию. Психолог с психиатром настояли, чтобы в школу не ходил, занимался дома. Сейчас он спит немного, только утром. Уже лучше, говорят, после нового года можно попробовать наладить режим.
Я повернулся к сыну и произнес:
- Денис, что ты хотел сказать Максиму?
Дэн понимал, что говорить придется, но все равно был застигнут врасплох. Первая фраза была более-менее подготовлена, остальное сумбурно, скомкано, но от сердца. Изложу так, как важно по сути:
- Макс, ты прости меня, я ужасно неправ. Я так неправ, что самому страшно. Мне надо было вместе с тобой быть все это время. С тобой не спать, с тобой плакать. Ты же мой лучший друг. Вмешался этот бездумный грустный смайлик. Ты имеешь полное право ударить меня, даже избить. Я пытался понять, почему тебе его прислал. Я понял. Я совершенно не знаю, что такое смерть. Смайлик - это просто. Это как в игре…
- Максим, Костя! Простите нас. Я с этой своей болезнью совсем потерял связь с реальностью. Эгоизм высшей степени. Я не видел, насколько расстроен мой сын. Я не интересовался жизнью друзей, - это уже моя реплика.
Я чувствовал, как трепетало и рвалось сердце и очень хотелось пить, но было совершенно не до себя. Я посмотрел на лица Максима и Кости вдруг спросил Дэна:
- Ты помнишь бабушку Шуру?
Тот опешил:
- Да… При чем здесь…
- Что ты помнишь о ней?
Денис задумался:
- Добрая была. Хорошо знала английский и немецкий. Мне помогала с произношением. Очень вкусные пельмени и голубцы. А еще пирог с клюквой. Цветы выращивала на лоджии. Я однажды помогал подвязывать. Называла меня Диней. Я это не любил. А когда фыркал, извинялась и называла Дионисием. Это было лучше.
- Ты помнишь, как она болела?
- Нет. Мама ездила к ней и ты. Меня не брали.
- Да. И это была наша с мамой большая ошибка. Бабушка Шура, мама твоей мамы, пролежала два года парализованной после инсульта. Мы ухаживали за ней по очереди. Еще была сиделка на полдня. Бабушка умерла у дочери, твоей мамы, на руках. Мама плакала полгода.
- Я всего этого не знал, - прошептал Денис.
- Да, - горько подтвердил я. - Мы ограждали тебя. А ведь тебе уже было одиннадцать. И хоронили без тебя. Не брали тебя даже на поминки. Понимаешь, к чему я веду?
- Да… Надо близко знать, что бывают неизлечимые болезни, что умирают близкие люди… - голос моего сына дрожал, но не срывался. Он смотрел на меня в упор. И сказанные слова были обо мне.
- Сочувствие, сопереживание, проживание горя - это тоже школа жизни, - мягко сказал я с полуулыбкой.
Молчавший до сих пор Костя предложил:
- Может быть, чаю?
Я отказался. Я увидел то, от чего согрелось сердце. На книжной полке, рядом с фотографией Лидии лежала Псалтирь с закладкой.
- Читаете Псалтирь?
- Да, - подтвердил Максим. - Я стал немного спать, когда прочитывал целую семнадцатую кафизму. (Справка: 17я кафизма - это одна двадцатая часть Псалтири, которую издревле читают в храме и дома как поминальную. Так же она может читаться о здравии).
Я поднялся с дивана и подошел к полке. Над ней, немного правее висела небольшая греческая икона Воскресения Христова. Я перекрестился и с чувством произнес:
- Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Лидии.
Все встали, перекрестились.
Я спросил:
- Вы в какой храм ходите?
Константин ответил:
- В Петро-Павловский собор. Туда, где отпевали… Лидочку…
- Мы пойдем. Еще раз, простите нас.
Максим смахнул слезу и сказал Денису:
- И ты меня прости. Я не должен был совсем молчать. Ты заходи, когда захочешь.
Мой Дэн коротко взглянул на друга через слёзы и кивнул.
- Может, вас отвезти? - спросил Константин.
- Нет, мы вызовем такси и пройдемся. Спасибо, - ответил я.
Мы простились и вышли. Я вызвал такси к магазину с хорошей парковкой в двух кварталах от дома. Мы с Дэном медленно шли молча. А минут через пять сын остановился. Я остановился тоже. И тут Дэн в каком-то горячечном порыве кинулся мне на шею с воплем:
- Папа! Папочка! Пожалуйста! Не умирай! Не оставляй меня. Я не справлюсь! Ты еще очень многому должен меня научить! Пожалуйста, не умирай! Это так страшно! Остаться без тебя!
Проходившая мимо пожилая женщина с тележкой остановилась, вытерла пот со лба, посмотрела на нас, тяжело вздохнула и пошла дальше.
А я, обнимая сына, видел его совсем маленьким, месяцев шести. Мы с Леночкой купали его, а он смеялся и бил ладошкой по воде. Брызги летели во все стороны. Мы с женой тоже смеялись, мокрые, счастливые.
- Я постараюсь не умереть. Хотя… На все воля Божья, - сказал я, отодвигая Дэна от себя и глядя ему прямо в глаза. - А мы с тобой в воскресенье пойдем в храм. Приходи в семь сорок пять ко мне. У нас замечательный больничный храм.
- Да, папочка. Я приду.
«Вот и славно, - подумал я. - Болеть скучно. Надо жить».
Слава Богу за все!
священник Игорь Сильченков.
🙏 Нуждаетесь в молитве? Пишите имена родных и близких – мы помолимся.
Передайте записки о здравии и упокоении в наш молитвенный чат:
📱 WhatsApp: https://chat.whatsapp.com/BabKq7JnrqE44bQNTz1H3S
📨 Telegram: https://t.me/zapiskivhram