Дверь открылась с натужным скрипом, будто жалуясь на промозглый октябрьский воздух, ворвавшийся в тёплый коридор. Виктор ввёл под руку мать, Анну Петровну. Она ступала мелко, неуверенно, одной рукой опираясь на сына, а другой прижимая к себе старенький ридикюль с потёртой защёлкой. В этом ридикюле, казалось, помещалась вся её оставшаяся жизнь: носовой платок, таблетки от давления, фотография покойного мужа и очки в треснувшем футляре.
— Проходи, мам, не стой на пороге, — бодро сказал Виктор, стягивая с неё мокрое пальто. — Вот, тапочки тебе приготовил.
Анна Петровна послушно кивнула, села на пуфик и стала медленно, со стоном, расшнуровывать ботинки. Из гостиной выглянула Алла, жена Виктора. На её лице была натянута улыбка, тонкая, как ледок на луже, готовый треснуть от любого неосторожного шага.
— Анна Петровна, здравствуйте. Проходите, располагайтесь. Витя, давай помогу.
Она подхватила пальто матери двумя пальцами, брезгливо, словно это была не просто мокрая шерсть, а нечто заразное.
— Повесь, пожалуйста, в ванной, пусть стечёт. А то на паркет накапает.
Виктор, не споря, унёс пальто. Алла же обернулась к свекрови.
— Ну как вы? Доехали нормально? Дороги ужасные, пробки.
— Спасибо, Аллочка, хорошо доехали, — тихо ответила Анна Петровна, поднимая глаза. Взгляд у неё был выцветший, будто старая акварель, но ясный. Она смотрела на невестку без обиды, с каким-то вселенским, старческим смирением.
Алла от этого взгляда поежилась и отвернулась к зеркалу, поправляя идеально уложенные светлые волосы.
— Я вам постелила в Катиной комнате. Она пока у бабушки поживёт, у моей мамы. Там диван удобный, не жалуется никто. Чай будете?
— Попозже, дочка, спасибо. Я бы прилегла с дороги. Голова что-то кружится.
— Ну конечно, конечно.
В этот момент телефон у Аллы в кармане завибрировал. Она выхватила его, глянула на экран и, прикрыв трубку ладонью, скользнула в кухню, плотно притворив за собой дверь. Но стены в современных квартирах тонкие, как картон. И пока Виктор помогал матери дойти до комнаты, до коридора донеслось шипение, злое и ядовитое:
— Лен, представляешь… Эту бесполезную козу опять к нам привезли! Да, его. Ногу она подвернула, видите ли. Теперь будет тут сидеть, глазами хлопать. Нет, я не могу, у меня сейчас совещание сорвётся…
Виктор сделал вид, что не слышит. Он уже давно научился этой спасительной глухоте. Он усадил мать на диван, укрыл пледом.
— Отдыхай, мам. Если что нужно, зови. Я рядом.
Он вышел, плотно прикрыв дверь. В коридоре он столкнулся с Аллой. Она уже закончила разговор, и на её лице снова была маска радушия.
— Всё в порядке? Устроилась? Я сейчас ужин начну готовить. Может, ей что-то особенное нужно? Диетическое?
— Ей нужно, чтобы её человеком считали, Алла, — тихо, но твёрдо сказал Виктор.
— А я что, не по-человечески? — взвилась она. — Я койку предоставила, ужином кормлю! Моя мама, между прочим, свою свекровь вообще на порог не пускала! Я ещё ангел, Витя, ангел!
Она развернулась и ушла на кухню, нарочито громко гремя кастрюлями. Виктор вздохнул и пошёл в большую комнату. Там, уткнувшись в планшет, сидела их дочь, пятнадцатилетняя Катя. Наушники, насупленные брови, весь мир где-то там, за экраном.
— Кать, поздоровайся с бабушкой, — попросил он.
— Я поздоровалась, пап. Когда она вошла, — не отрываясь, буркнула Катя. — Она спит?
— Отдыхает. Завтра поговорите.
Но завтра не поговорили. И послезавтра тоже. Жизнь в квартире превратилась в тягучее, нервное сосуществование. Анна Петровна большую часть времени проводила в своей комнате. Она выходила на кухню, когда там никого не было, тихо ела, мыла за собой тарелку и снова исчезала. Она боялась помешать, стать обузой, сделать что-то не так.
Каждый её шаг вызывал у Аллы глухое раздражение. Если свекровь садилась смотреть телевизор, то обязательно в тот момент, когда у Аллы начинался её любимый сериал. Если пыталась помочь на кухне, то резала овощи «слишком крупно», а тарелки ставила «не на ту полку».
— Анна Петровна, я вас умоляю, не трогайте ничего! — шипела Алла, выхватывая у неё из рук нож. — Я сама справлюсь. Вы лучше пойдите отдохните. Вам же вредно на ногах стоять.
Это говорилось с такой фальшивой заботой, что Анне Петровне хотелось плакать. Она не была беспомощной. Да, нога ныла, да, силы были уже не те, но она всю жизнь была хозяйкой в своём доме. А здесь она чувствовала себя неуклюжим привидением, которое всем мешает.
Однажды вечером она застала на кухне Катю. Та сидела над учебником по литературе и обречённо грызла ручку.
— Что, внученька, уроки трудные? — робко спросила Анна Петровна.
— Ужас, — вздохнула Катя, не поворачивая головы. — Эссе по Серебряному веку. Про символизм у Блока. Я вообще не понимаю, что это за бред. Какие-то тени, туманы, прекрасные дамы…
Анна Петровна подошла ближе и заглянула в книгу. На странице был портрет поэта, молодого, с тревожными глазами.
— Твой дедушка его очень любил, — тихо сказала она. — Он говорил, что Блок писал не стихи, а музыку. Музыку предчувствия. Они все тогда жили, будто на краю пропасти, и чувствовали, что скоро всё рухнет. Вот и искали знаки, символы… в закате, в случайном взгляде, в полёте птицы.
Катя удивлённо подняла голову.
— Дедушка? Папа говорил, он инженером был.
— Инженером, — улыбнулась Анна Петровна, и в уголках её глаз собрались морщинки. — Но душа у него была поэта. Мы с ним познакомились в Третьяковке, у картины Врубеля «Демон сидящий». Он мне тогда целый час про неё рассказывал. Про тоску по небу, про силу, которая стала тюрьмой… Я и влюбилась. Не в инженера, а в рассказчика.
Она говорила, и Катя впервые слушала её. Не вежливую, тихую бабушку, а живого человека, у которого была своя история, своя любовь, своя молодость. Анна Петровна рассказывала про литературные вечера, на которые они ходили с дедом, про споры о футуристах, про то, как Ахматова читала свои стихи в Политехническом. Это было не похоже на сухие строки из учебника. Это была жизнь.
— Ба, а ты откуда всё это знаешь?
— Так я филологический закончила, внучка. Всю жизнь в библиотеке проработала, среди книг. А дед твой хоть и строил мосты, а вечерами всегда читал. У нас вся квартира в стеллажах была.
В тот вечер Катя написала эссе. Она писала не про символы, а про людей, которые жили в ожидании бури и пытались услышать её музыку в стихах. Утром она молча поставила перед бабушкой чашку чая и положила рядом печенье. Это было больше, чем спасибо. Это было признание.
Через неделю Катя получила за эссе пятёрку с плюсом. Учительница, пожилая и строгая Маргарита Львовна, даже зачитала несколько абзацев перед всем классом.
Вечером за ужином Катя светилась.
— Представляете, Марго сказала, что у меня самое глубокое понимание темы! — щебетала она. — А всё бабушка! Она мне так рассказала, что я как будто сама там побывала.
Алла недовольно поджала губы.
— Ну, в интернете тоже можно было почитать. Зачем людей отвлекать.
— В интернете этого нет, мам! — отрезала Катя. — Там даты и факты. А бабушка рассказала про чувства. Это другое.
Виктор посмотрел на мать с удивлением и теплотой. Он и забыл совсем, что она не просто «мама», а образованный, начитанный человек.
С этого дня между Катей и бабушкой протянулась невидимая нить. Катя стала чаще заходить к ней в комнату, не по обязанности, а просто так. Они говорили о книгах, о старых фильмах, о живописи. Анна Петровна оказалась неиссякаемым источником удивительных историй. Она рассказывала про своего отца, который прошёл всю войну и привёз с фронта трофейный аккордеон, на котором потом играл на всех праздниках. Рассказывала, как в молодости с подругами бегала на закрытые показы французского кино.
Оказалось, что «бесполезная» бабушка умела штопать так, что не было видно шва, и она за несколько минут починила Катины любимые джинсы, которые Алла собиралась выбросить. Оказалось, она знала рецепт удивительного яблочного пирога, который пекла ещё её прабабушка, и они с Катей однажды вечером испекли его вместе. Аромат корицы и печёных яблок заполнил всю квартиру, вытесняя запах Аллыного освежителя воздуха с «альпийской свежестью».
Алла наблюдала за этим с ревнивым раздражением. Её авторитет в глазах дочери таял. Раньше Катя делилась с ней своими секретами, а теперь всё чаще уходила с ними к бабушке.
— Что ты ей там напеваешь про меня? — однажды набросилась Алла на свекровь, когда они остались на кухне одни. — Что, настраиваешь ребёнка против матери?
Анна Петровна спокойно домыла чашку и повернулась к ней.
— Я ничего ей про тебя не говорю, Алла. Я говорю ей про жизнь. Про ту, что была до тебя и будет после. Ребёнку нужны корни, а не только ветки с красивыми листьями.
— Не надо мне тут философию разводить! — фыркнула Алла. — Вы просто старая манипуляторша! Приехали сюда, чтобы всё под себя подмять!
— Я приехала сюда, потому что мой сын меня привёз, — твёрдо сказала Анна Петровна. В её голосе не было ни страха, ни робости. — Потому что я упала в своей квартире и пролежала на полу два часа, пока соседка не услышала стон. А если бы не услышала?
Алла осеклась. Она об этом не думала. Для неё переезд свекрови был просто бытовым неудобством, нарушением её идеального порядка.
Кульминация наступила в субботу. Виктор решил разобрать старые коробки на антресолях. Оттуда посыпались старые альбомы с фотографиями, папки с документами, какие-то грамоты.
— О, мам, смотри, что нашёл! — крикнул он.
Анна Петровна подошла, и он протянул ей пожелтевшую папку. В ней лежали рисунки. Десятки рисунков, сделанных углём и карандашом. Портреты, пейзажи, наброски.
— Это же… дедушкины! — ахнула Катя, заглядывая через плечо. — Он рисовал? Папа, ты мне не говорил!
— Я и сам почти забыл, — растерянно пробормотал Виктор. — Он же после института забросил. Работа, семья…
На рисунках была молодая Анна Петровна. Вот она смеётся, запрокинув голову. Вот она читает книгу у окна. Вот она спит, и одна прядь волос упала ей на щеку. В каждом штрихе было столько любви, столько нежности, что у Кати навернулись слёзы.
— Как красиво… — прошептала она.
— Он хотел быть художником, — сказала Анна Петровна, бережно перебирая листы. — Но нужно было кормить семью. Он выбрал меня и Витю. И никогда не жалел.
Алла стояла в стороне и смотрела на эту сцену. Она смотрела на рисунки, на лицо свекрови, просветлевшее от воспоминаний, на свою дочь, которая смотрела на бабушку с обожанием, на мужа, который с нежностью обнимал свою мать. И в этот момент она почувствовала себя чужой. Бесконечно чужой в своём собственном, идеально убранном доме.
Вся её жизнь была построена на правильности, на порядке, на внешнем благополучии. Дорогая мебель, модная одежда, престижная работа. Она требовала того же от своей семьи. Чтобы Катя хорошо училась не потому, что ей интересно, а чтобы поступить в хороший вуз. Чтобы Виктор больше зарабатывал не для счастья, а чтобы купить машину поновее. Она строила красивый фасад, за которым, как оказалось, была пустота.
А эта старая, тихая женщина, которую она считала бесполезной обузой, принесла в их дом то, чего у них никогда не было — настоящую историю, живую память, тепло. Она не просила ничего взамен. Она просто была.
Вечером, когда все разошлись по комнатам, Алла вошла к свекрови. Анна Петровна сидела в кресле у окна и смотрела на ночной город.
— Анна Петровна… — начала Алла и замолчала, не зная, что сказать.
Свекровь обернулась.
— Что, Аллочка?
— Тот пирог… с яблоками… Он вкусный получился. Катя сказала, что вы её научили.
— Рецепт простой, — мягко ответила Анна Петровна. — Главное — яблоки кислые брать и душу вкладывать.
Алла постояла ещё немного в тишине.
— Я… Может, и меня научите? — выдавила она.
Анна Петровна посмотрела на неё долго, внимательно. И в её взгляде не было ни упрёка, ни торжества. Только тихая, мудрая печаль и немного тепла.
— Конечно, научу, дочка. Завтра и испечём. Вместе.
Она не уехала обратно. Нога зажила, но никто уже не заводил об этом разговор. Анна Петровна так и осталась жить с ними. Она больше не пряталась в своей комнате. По утрам она готовила завтрак для всех, и никто не говорил ей, что она ставит сковородку «не на ту конфорку». Вечерами они часто сидели все вместе в гостиной. Алла всё так же включала свои сериалы, но теперь рядом с ней сидела свекровь с вязанием в руках, и это почему-то больше не раздражало.
Однажды Алла, вернувшись с работы, услышала из комнаты Кати смех. Она заглянула. На полу сидели Катя и Анна Петровна, окружённые старыми фотографиями.
— Ба, а это кто такой смешной, с усами? — хохотала Катя.
— А это наш сосед по коммуналке, дядя Гриша. Он говорил, что его усы — это пропуск в Большой театр. Однажды он и правда пытался так пройти, представляешь?
Алла прислонилась к косяку и улыбнулась. По-настоящему. В её доме наконец-то поселилась жизнь. Шумная, немного беспорядочная, пахнущая яблочным пирогом и старыми книгами. И она была этому рада. Она поняла, что польза человека измеряется не в умении готовить по последнему слову техники и не в идеально чистых полах. Она измеряется в свете, который он зажигает в душах других. И её «бесполезная» свекровь оказалась настоящим маяком.
Читайте также: