Тарелка с пловом стояла на столе, остывая. Вадим так к ней и не притронулся. Он вообще в последнее время плохо ел дома, предпочитая бизнес-ланчи в дорогих ресторанах, где, по его словам, «всё было на уровне». Уровень — это было его любимое слово. Уровень жизни, уровень дохода, уровень общения. Моя семья, по его негласной классификации, находилась где-то на уровне плинтуса.
— Кать, я не понял, это что? — он кивнул на скромный сверток, лежащий на комоде в прихожей. Я как раз завязывала шнурки на осенних ботинках.
— Это подарок папе. У него в субботу юбилей, шестьдесят лет. Я же тебе говорила.
— А, юбилей, — протянул он с такой интонацией, будто речь шла о смене дворника в нашем ЖЭКе. — И что там? Опять какой-нибудь свитер, от которого чешешься, или набор отвёрток?
Сердце неприятно сжалось. В свертке лежал теплый шарф из верблюжьей шерсти и новая удочка. Отец обожал рыбалку, мог часами сидеть на берегу реки, глядя на поплавок. Для него это было лучшее успокоительное.
— Там то, что ему понравится, — ровно ответила я, стараясь не выдать обиды. За восемь лет брака я научилась гасить эти вспышки, как окурки в пепельнице.
— Послушай, я понимаю, юбилей. Но тащиться за сто километров в эту вашу Тмутаракань на все выходные… У меня в субботу гольф с Петровичем. Это важный контакт, Катя. Очень важный.
— Вадим, я еду одна. Я знаю, что у тебя гольф. Я возьму билет на электричку, вечером в воскресенье вернусь. Никто тебя не трогает.
Он подошел ближе, от него пахло дорогим парфюмом и раздражением. Этот запах преследовал меня повсюду.
— Одна? На электричке? Ты в своем уме? Что люди скажут? Жена начальника отдела «СтройТехИнвеста» трясется в вонючем вагоне с бабками и мешками картошки? Ты обо мне подумала?
Вот оно. Не обо мне, не о моем отце. О нём. О его статусе, который мог пострадать от моего вида в пригородном поезде.
— Вадим, никто даже не узнает. Я просто хочу поздравить отца. Это единственный его юбилей, на котором я могу присутствовать. Следующий будет в семьдесят.
— Отправь курьера с цветами и конвертом. Цивилизованно, современно. Все так делают.
— Мои родители — не твои деловые партнеры. Им не нужен конверт, им нужна я.
Он скривился, словно съел лимон. Его красивое, холеное лицо в такие моменты становилось отталкивающим.
— Нужна им ты или твоя московская зарплата? Твой отец всю жизнь на одном заводе пашет мастером цеха. Мать — в библиотеке за три копейки пыль глотает. Что они тебе могут дать, кроме советов, как солить огурцы? Они тянут тебя назад, в свое болото.
Я выпрямилась, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Не смей так говорить о моих родителях. Они меня вырастили, выучили. Они честные, порядочные люди.
— О, да, честность — главный капитал, — усмехнулся он. — Только на него квартиру в центре не купишь и на Мальдивы не слетаешь. Мы с тобой карабкаемся наверх, Катя, цепляемся зубами, а ты меня постоянно тянешь вниз, к этим своим…
Он запнулся, подбирая слово. Я смотрела на него, и во мне поднималась ледяная волна. Я уже знала, что он сейчас скажет. И знала, что это будет точка.
— Убирайся к своим голодранцам! — отрезал он, брезгливо махнув рукой в сторону свертка. — Раз тебе там так хорошо. Можешь и не возвращаться. Поживи с ними, поешь их щей из топора. Может, мозги на место встанут.
Я молчала. Воздух в прихожей загустел, стал вязким. Я смотрела на его лицо, на дрожащую от злости жилку на виске, и не чувствовала ничего, кроме оглушительной пустоты. Словно внутри что-то хрустнуло и оборвалось. Тонкая нить, которую я восемь лет пыталась удержать.
Я молча взяла сверток. Взяла свою сумку. Не оборачиваясь, открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Щелчок замка за спиной прозвучал как выстрел.
Дорога в электричке и правда оказалась долгой. Я сидела у окна, смотрела на проносящиеся мимо унылые осенние пейзажи и думала, что он, наверное, прав. Я действительно еду в свою Тмутаракань. Только это не было болотом. Это был мой дом.
Родители встретили на перроне. Папа, чуть сутулый, в своей старой демисезонной куртке, но с такой теплой, родной улыбкой. Мама, кутающаяся в пуховый платок, сразу начала причитать, почему я так легко одета и где Вадим.
— Занят, мам. У него важная встреча, — соврала я. Не хотелось портить им праздник.
Дома пахло пирогами и уютом. Старый кот Мурзик тут же потерся о мои ноги. На столе уже стояли тарелки, в центре — ваза с астрами из сада. И все было таким настоящим, таким живым. Не то что наш с Вадимом стерильный, бездушный интерьер в стиле хай-тек, где боялся оставить лишнюю крошку.
Вечером сидели за столом. Отец, рассматривая удочку, радовался как ребенок.
— Вот это вещь! Николаич с соседнего участка обзавидуется. Спасибо, дочка. Лучший подарок.
Мама гладила меня по руке.
— Что-то ты бледная совсем, Катюш. Устаешь, наверное, в своей Москве? Вадим-то тебя не обижает?
Я отмахнулась, улыбнулась как можно беззаботнее. Но отец смотрел на меня иначе. Он всегда видел больше, чем остальные. Позже, когда мама ушла на кухню, он сел рядом со мной на диван.
— Рассказывай, — просто сказал он.
И я рассказала. Не всё, конечно. О самом страшном, о «голодранцах», я промолчала. Просто сказала, что мы сильно поссорились, что он не понимает, как мне важна моя семья.
Отец слушал молча, не перебивая. Его большие, загрубевшие от работы руки спокойно лежали на коленях. Когда я закончила, он долго смотрел в окно, на темнеющий сад.
— Знаешь, дочка, завод наш продали, — неожиданно сказал он.
Я удивилась такой резкой смене темы.
— Как продали? Кому?
— Да какой-то московский холдинг купил. Гигант. «СтройТехИнвест» называется. Слыхала про такой?
У меня похолодело внутри.
— Слыхала. Вадим там работает. Начальником отдела.
Отец хмыкнул.
— Вот как мир тесен. Ну да. Они нас купили. Старое руководство всё уволили. На следующей неделе новое начальство из Москвы приезжает, знакомиться с коллективом. Говорят, будет полное переформатирование. Людей сокращать будут, наверное. Боится народ.
Он вздохнул.
— Да только чего уж теперь. Шестьдесят лет. Пора и на покой. Если уволят — на рыбалку пойду. Удочка теперь есть.
Он подмигнул мне, и я почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Мой отец, проработавший на этом заводе сорок лет, так спокойно говорил о возможном увольнении. А мой муж из-за пропущенной партии в гольф готов был меня из дома выгнать.
Все выходные я провела как в тумане. Помогала маме, гуляла с отцом по саду. Они не лезли в душу, просто были рядом. И это лечило лучше любых слов. Я отключила телефон. Не хотела слышать ни извинений, ни новых упреков Вадима. Я знала, что он позвонит. Не потому, что соскучился, а потому, что в понедельник ему понадобится чистая рубашка, а он понятия не имеет, где они лежат.
В воскресенье вечером я не уехала. Сказала родителям, что возьму на работе отпуск за свой счет на недельку. Мама обрадовалась, а отец лишь понимающе кивнул.
Вадим начал звонить в понедельник утром. Десять пропущенных. Потом пошли сообщения. Сначала гневные: «Ты где? Я не могу найти свои запонки!». Потом встревоженные: «Катя, ответь, я волнуюсь». К вечеру — примирительные: «Ну прости, я был неправ. Погорячился. Возвращайся, а?».
Я читала это всё с холодным безразличием. Слова, которые он бросил мне в лицо, были не просто вспышкой гнева. Это была его суть, его настоящее отношение, которое он столько лет маскировал.
Прошла неделя. Я понемногу приходила в себя. Помогала маме консервировать последние яблоки, читала книги из старого шкафа, вечерами мы с отцом играли в шахматы. Он рассказал, что новое руководство уже приехало.
— Серьезные ребята, — говорил он, передвигая ладью. — Всех начальников цехов на ковер вызвали. Меня тоже. Говорили долго. Про оптимизацию, про новые технологии. Интересный мужик, генеральный. Хваткий.
Я не спрашивала подробностей. Мне казалось, что мир Вадима, мир «СтройТехИнвеста» остался где-то далеко, в другой жизни.
А потом раздался звонок. На домашний телефон. Мама взяла трубку.
— Катюша, тебя! Вадим.
Я не хотела с ним говорить, но что-то в мамином голосе меня насторожило. Я взяла трубку.
— Катя! Катя, слава богу! — его голос срывался, в нем слышалась откровенная паника. — Ты должна мне помочь! Ты обязана!
— Что случилось? — спросила я ровным тоном.
— У нас… у нас в компании всё меняется! Наш холдинг купил какой-то региональный завод, и теперь они тут всем заправляют! Нам сегодня представили нового генерального директора всего направления! Катя, ты не представляешь, что это за человек!
— И кто же он? — спросила я, уже догадываясь.
— Его зовут Николай Петрович Орлов! Он твой отец! Твой отец, Катя! Он теперь мой самый главный начальник! Он может меня уволить одним щелчком пальцев!
Я молчала. В трубке слышалось его прерывистое дыхание.
— Катя, ты слышишь? Ты должна с ним поговорить! Объяснить! Скажи, что мы поссорились, что я наговорил глупостей! Я приеду, я извинюсь перед ним, перед твоей мамой! На коленях буду стоять, если надо! Только поговори с ним! Моя карьера, вся моя жизнь, всё рухнет!
Я медленно опустила трубку на рычаг. Подошла к окну. Отец во дворе колол дрова. Спокойно, методично. Взмах топора, сухой треск полена. Он не был похож на грозного генерального директора огромного холдинга. Он был просто моим папой.
Вечером, когда мы снова сели за шахматы, я спросила:
— Пап, это правда?
Он поднял на меня глаза.
— Про что ты?
— Про то, что ты теперь… генеральный.
Он усмехнулся.
— Да не совсем. Просто московские хозяева искали человека, который знает производство от и до. Который тут каждый винтик помнит. Я думал, откажусь. Куда мне в мои годы. А потом подумал… А почему нет? Может, хоть порядок наведу. Чтоб завод не развалили. Да и с этими московскими щеглами надо кому-то на их языке разговаривать.
Он помолчал, а потом добавил, глядя на доску:
— Твой звонил, значит.
— Звонил. В панике. Просит, чтобы я с тобой поговорила. Чтобы ты его не увольнял.
Отец поставил своего ферзя на атакующую позицию.
— А я и не собирался. Зачем? Он, говорят, специалист неплохой. Суетливый, правда, и людей за людей не считает, но исполнительный. Пусть работает.
— Он боится тебя.
— Правильно боится. Не меня, а последствий своих слов. Это разные вещи, дочка. Одно дело — быть строгим начальником, и совсем другое — жить с человеком, который тебя презирает. Работу можно сменить. А вот как жить с дырой в душе — это вопрос посложнее. Шах.
В тот вечер я приняла решение. Я вернусь в Москву. Но не к Вадиму.
Через два дня я была в нашей квартире. Она показалась мне чужой и холодной. Вадим примчался с работы, как только я ему написала. В руках у него был огромный букет роз, в глазах — заискивающая мольба.
— Катюша! Родная! Прости меня, дурака! Я не знаю, что на меня нашло! Я так виноват!
Он попытался меня обнять, но я отстранилась.
— Не надо, Вадим.
Я села в кресло. Он стоял передо мной, как провинившийся школьник.
— Я всё понял! Я был неправ, я так ужасно вёл себя по отношению к твоим родителям! Николай Петрович… он… он такой мудрый человек! Я сегодня был у него на совещании. Он говорит такие правильные вещи! Я готов извиниться, что угодно сделать!
— Что угодно? — я посмотрела ему прямо в глаза. — А если бы он так и остался мастером цеха? Ты бы тоже понял, какой он мудрый? Ты бы приехал извиняться?
Он запнулся. Его лицо растерянно вытянулось.
— Ну… я… Катя, при чем здесь это?
— Именно при этом. Ты извиняешься не потому, что понял свою неправоту. А потому, что испугался. Твои извинения — это не раскаяние, это инвестиция в твое спокойное будущее. Ты не меня боишься потерять, ты боишься потерять работу.
— Это неправда! Я люблю тебя!
— Ты любишь удобство, которое я создаю. Ты любишь статус, который дает твоя работа. А людей, которые ниже тебя по этому твоему «уровню», ты презираешь. Ты назвал моих родителей голодранцами, Вадим. Это слово не выкинешь. Оно не было случайным. Оно шло изнутри. Ты так думаешь. И всегда будешь думать. Просто теперь будешь это скрывать.
Я встала и пошла в спальню, достала чемодан.
— Что ты делаешь? — прошептал он, идя за мной.
— Я ухожу. Собираю свои вещи.
— Но… куда ты пойдешь? Из-за такой глупости! Из-за одного слова!
— Это не глупость. И не одно слово. Это твоя философия жизни. А я в ней лишняя. Я не хочу жить с человеком, который делит мир на «уровни». Который готов унизить моих близких, просто потому что они не носят костюмы от «Бриони».
Он сел на кровать, обхватив голову руками.
— Моя жизнь кончена… Он меня теперь точно уволит…
Я посмотрела на него в последний раз. В нем не было ни капли сожаления о нас. Только страх за себя.
— Не уволит. Мой отец — порядочный человек. Он не мстит. Это ниже его достоинства. Так что можешь не волноваться за свою карьеру. Работай. Карабкайся на свой уровень дальше. Только уже без меня.
Я закрыла чемодан. В прихожей, проходя мимо, я смахнула его букет с комода в мусорное ведро. Лепестки роз рассыпались по полу, как кровавые слезы. Но я не плакала. Впервые за долгое время я чувствовала себя свободной.
Через полгода я нашла новую работу, сняла небольшую, но уютную квартиру. Мы часто созванивались с родителями. Отец, как ни странно, отлично справлялся со своей новой должностью. Он говорил, что самое сложное — не бумаги подписывать, а заставить людей снова поверить в себя и в свой завод. И у него получалось.
Про Вадима он упоминал редко. Сказал только однажды: «Ходит тише воды, ниже травы. Работает за троих. Может, и человеком станет когда-нибудь. Если поймет, что самый главный уровень — это совесть».
Я не знаю, станет ли Вадим человеком. Да мне это уже и неважно. Я поняла одну простую вещь, сидя тогда на кухне у мамы и вдыхая запах яблочного пирога. Счастье — это не уровень дохода. Счастье — это когда тебя любят не за что-то, а вопреки всему. Когда твой дом там, где тебя не оценят и не взвесят, а просто обнимут. И никакие Мальдивы этого не заменят.
Читайте также: