Компот из ранеток кипел на плите, наполняя маленькую дачную кухню густым яблочно-коричным ароматом. Анна Петровна помешивала его деревянной ложкой, машинально снимая розовую пенку и глядя в окно на свои помидорные владения. Кусты стояли крепкие, усыпанные наливающимися плодами — от совсем зеленых горошин до уже желтеющих, увесистых шаров. В этом году урожай обещал быть знатным. Всё шло по плану, всё было под контролем, как она любила. Тридцатилетнюю жизнь с Виктором она строила именно так: по плану, под контролем, чтобы всё было правильно и надёжно, как фундамент у дома.
Телефон, лежавший на клеёнке рядом с миской для пенки, завибрировал. Виктор. Анна Петровна вытерла руки о передник и ответила.
— Да, Витюш, слушаю.
— Анюта, привет. Ты как там, не закрутилась со своими банками? — его голос в трубке звучал натянуто-бодро.
— Не закрутилась, работаю потихоньку. Помидоры в этом году — чудо. Ты когда собираешься? В пятницу к вечеру, как договаривались? Я тебе окрошки сделаю, на своем квасе.
В трубке на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь далеким шумом проезжающих машин.
— Ань, тут такое дело… Маме опять нездоровится. Звонила с утра, давление скачет, голова кружится. Просила приехать, помочь там по мелочи, в аптеку сходить, продуктов принести. Я, наверное, прямо с работы к ней поеду.
Анна Петровна нахмурилась, глядя на бурлящий компот. Светлане Борисовне, её свекрови, было под восемьдесят, и давление у неё скакало с завидной регулярностью, обычно совпадая с теми моментами, когда Виктору не хотелось ехать на дачу полоть грядки или чинить прохудившуюся крышу сарая.
— Опять давление? — в её голосе проскользнула нотка сомнения, которую она тут же постаралась скрыть. — Серьезно всё? Может, скорую?
— Да нет, ты же её знаешь, — быстро отозвался Виктор. — «Никаких врачей, от их таблеток только хуже». Просто хочет, чтобы я рядом побыл. Посижу с ней вечерок, завтра с утра дела сделаю, и к обеду, может, к тебе вырвусь. Ты уж не сердись, ладно? Мать всё-таки.
— Я и не сержусь, — вздохнула Анна Петровна. — Что ж делать. Раз надо, значит, надо. Ты ей от меня привет передавай, скажи, чтоб пила таблетки, которые врач прописал, а не валерьянку с корвалолом мешала.
— Хорошо, передам. Всё, Анюта, давай, мне бежать надо. Целую.
Короткие гудки. Анна Петровна положила телефон на стол. Что-то в его голосе, какая-то торопливая фальшь, оставила неприятный осадок. Как будто он не говорил, а читал заученный текст. Она отогнала эту мысль. Глупости. Тридцать лет вместе, какой обман? Виктор был простым и предсказуемым, как расписание электричек. Работа, дом, телевизор, по выходным дача. Иногда с друзьями в гараже или на рыбалку. Он никогда не давал поводов для подозрений. Он был… удобным. И она привыкла к этому удобству, как к разношенным домашним тапочкам.
Она разлила компот по стерилизованным банкам, закатала их, перевернула и укутала старым ватным одеялом. Пусть остывают. Завтра засолит огурцы, потом — помидоры. Работа отвлекала и прогоняла дурные мысли.
Вечером позвонила дочь, Катя.
— Мам, привет! Как ты там, на своей плантации? Папа доехал?
— Привет, дочка. Нет, папа не приехал. К бабушке Свете отправился, у неё опять давление.
— Давление? — хмыкнула Катя. — У неё это «давление» всегда так вовремя появляется. Прямо перед прополкой морковки.
— Катя, не говори так. Мать у него одна.
— Мать одна, да. А жена, которая ждёт его на даче с окрошкой, видимо, может и подождать, — в голосе дочери слышалась ирония. — Ладно, мам. Ты там сильно не надрывайся одна. Люблю тебя.
Анна Петровна вздохнула. Катька у них была прямая, резкая. Вся в неё в молодости.
Ночь прошла беспокойно. В большом дачном доме было гулко и пусто. Обычно Виктор похрапывал на своей половине кровати, и этот звук был привычным фоном, частью домашнего уюта. А сегодня тишина давила на уши. Анна Петровна несколько раз просыпалась, прислушиваясь к скрипу старых половиц. Душа была не на месте.
Утром она с головой ушла в работу. Засолила две большие банки огурцов, прополола свеклу, собрала ведро падалицы. К обеду устала так, что гудели ноги. Виктор не звонил. Она решила набрать его сама. Телефон был выключен. «Наверное, сел аккумулятор», — подумала она, но червячок тревоги, проснувшийся ещё вчера, зашевелился активнее.
Она позвонила свекрови.
— Светлана Борисовна, здравствуйте! Как ваше самочувствие?
— Здравствуй, Анечка, — бодро отозвался знакомый голос. — Да ничего, слава богу. Хожу потихоньку. Погода вон какая хорошая, на лавочке у подъезда с соседками сидела.
Анна Петровна замерла с трубкой в руке.
— Хорошая… А… давление как?
— Давление? Да нет, сегодня вроде в норме. Таблеточку с утра выпила и порядок. А что такое?
Кровь медленно отхлынула от лица Анны Петровны. Руки стали ледяными.
— Ничего… Просто спросила. А Витя у вас?
— Витя? Нет, Анечка, не было его. Он же к тебе на дачу собирался, урожай спасать, разве нет?
— Да… да, на даче, — пролепетала она, чувствуя, как язык стал ватным. — Это я… заработалась, забыла. До свидания, Светлана Борисовна, будьте здоровы.
Она положила трубку и села на табуретку. Кухня, залитая солнечным светом, вдруг показалась чужой и холодной. В ушах стоял гул. Его нет у матери. Он ей соврал. Впервые за тридцать лет он так нагло, так просто ей соврал. Но где он? И почему?
Она сидела так, наверное, с час, тупо глядя на банку с огурцами. Мысли путались. Самые страшные догадки, которые она гнала от себя всю жизнь, теперь полезли наружу, как змеи из гнезда. Другая женщина?
Она снова набрала Катю. Постаралась, чтобы голос звучал ровно.
— Катюш, привет. Ты не знаешь, где папа может быть? Он мне сказал, что у бабушки, а его там нет. Телефон выключен. Я волнуюсь.
— Так, мама, спокойно, — голос дочери сразу стал серьезным. — Без паники. Может, он с мужиками на рыбалку сорвался и телефон утопил. Ты давай-ка собирайся и поезжай домой, в город. Сидеть там одной и сходить с ума — худшее, что можно придумать.
Совет был дельным. Анна Петровна кое-как собрала сумку, закрыла дом и пошла на станцию. В электричке она смотрела в окно, но не видела ни проносящихся мимо деревень, ни полей. Перед глазами стояло лицо Виктора — родное, привычное, и теперь совершенно чужое.
Дома, в городской квартире, пахло пылью и одиночеством. Его тапочки стояли у порога. Его чашка — на кухонном столе. Всё было на своих местах, кроме него самого. Анна Петровна механически разобрала сумку, поставила в холодильник привезённые с дачи овощи. Потом села в кресло и уставилась в одну точку. Слёз не было, была только звенящая пустота внутри.
Ближе к вечеру снова позвонила Катя.
— Мам, ты дома? Я сейчас приеду. Есть новости. Не самые хорошие.
Сердце ухнуло куда-то вниз. Через полчаса Катя была уже в квартире. Она молча обняла мать, потом села напротив.
— Мам, ты только держись, ладно? — она говорила тихо, но твёрдо. — Помнишь Ленку, мою одноклассницу? Она сейчас в отпуске, на юге. Сегодня выложила фотографии. И на одной из них… в общем, смотри сама.
Катя протянула ей телефон. Анна Петровна взяла его дрожащими руками. На экране была фотография: яркое солнце, синее море, белый песок. За столиком пляжного кафе сидели двое. Её Виктор, в дурацкой гавайской рубашке, которую она сама ему купила три года назад, обнимал за плечи молодую, смеющуюся женщину с выгоревшими на солнце волосами. Он тоже смеялся — счастливо, беззаботно, так, как она не видела его уже много лет. В руке у женщины был бокал с ярким коктейлем, а на столе стояла тарелка с креветками. Его любимыми.
Её помидоры и его креветки.
Мир Анны Петровны рухнул. Не взорвался, а тихо осыпался, как карточный домик, оставив после себя лишь мусор из воспоминаний и обманутых надежд. Тридцать лет. Тридцать лет она варила ему борщи, полола грядки, слушала его жалобы на начальника. Она была его тылом, его гаванью, его фундаментом. А он…
— Кто это? — спросила она шёпотом.
— Ленка говорит, это какая-то сотрудница с его работы. Отдел планирования или что-то вроде того. Они всем отделом поехали, по горящей путевке.
Анна Петровна молча отдала телефон дочери. Потом встала и подошла к окну. Внизу, во дворе, дети играли в мяч. Жизнь шла своим чередом. И только её жизнь только что закончилась. Или началась заново?
Она постояла так несколько минут, глядя на чужую суету. А потом развернулась. В её глазах больше не было ни боли, ни растерянности. Только холодная, звенящая сталь.
— Катя, помоги мне, — сказала она ровным, незнакомым голосом.
Они молча вошли в спальню. Анна Петровна открыла большой платяной шкаф. Вот его полки: аккуратно сложенные свитера, стопки футболок, джинсы. Она начала методично доставать вещи и бросать их на кровать. Катя, поняв всё без слов, принесла из кладовки два больших старых чемодана.
Они работали слаженно и тихо, как похоронная команда. Анна Петровна складывала одежду, Катя — ботинки, ремни, бритвенные принадлежности из ванной. Каждый звук — скрип дверцы, шорох ткани, щелчок замка — отдавался в оглушительной тишине. Анна Петровна наткнулась на коробку с его наградами с завода — «Ветеран труда», «Лучший рационализатор». Подержала в руках и тоже положила в чемодан. Когда всё было собрано, она оглядела опустевшие полки. Стало просторнее, легче дышать.
Они вынесли чемоданы на лестничную площадку и аккуратно поставили у двери их квартиры. Не бросили, не швырнули. Просто поставили. Как отслужившую своё вещь. Потом вернулись, и Анна Петровна повернула ключ в замке. Один раз. И второй.
Они сидели на кухне и пили чай с мелиссой. Анна Петровна была удивительно спокойна. Буря улеглась, оставив после себя выжженное умиротворение.
— Мам, а что дальше? — осторожно спросила Катя.
— А дальше, дочка, я буду жить. Для себя. Похоже, я совсем забыла, как это.
Телефонный звонок раздался около полуночи. Виктор. Анна Петровна посмотрела на экран, дала ему прозвонить и сбросила вызов. Он позвонил ещё раз. И ещё. Потом пришла смс: «Аня, ты где? Я не могу попасть домой».
Анна Петровна взяла телефон и спокойно напечатала ответ: «Твой дом теперь там, где море и креветки. Вещи у двери. Ключи можешь оставить у соседки». И выключила телефон. Впервые за тридцать лет она легла спать одна, и ей не было одиноко. Ей было… свободно.
На следующий день он приехал. Анна Петровна увидела его машину из окна. Он постоял у подъезда, глядя на их окна, потом начал звонить в домофон. Она не подходила. Он звонил долго. Потом, видимо, кто-то из соседей впустил его. Раздался звонок в дверь. Затем — стук. Сначала робкий, потом всё более громкий и требовательный.
— Аня, открой! Нам надо поговорить! Ты всё не так поняла!
Она сидела в кресле в гостиной и читала книгу. Она слышала каждый удар в дверь, но звуки доносились до неё как будто из-за толстого стекла. Это её больше не касалось.
Через какое-то время стук прекратился. Она услышала, как он спускается по лестнице, волоча за собой чемоданы. Один из них, видимо, застрял — послышалась ругань и глухой удар. Хлопнула дверь подъезда. И наступила тишина.
Вечером позвонила свекровь.
— Анечка, что случилось? Витя приехал ко мне, как побитая собака. Говорит, ты его из дома выгнала. Что-то про какую-то фотографию бормочет…
— Светлана Борисовна, — спокойно ответила Анна Петровна. — Ваш сын тридцать лет был моим мужем. Вчера он мне соврал, что едет к вам, а сам развлекался с любовницей на море. Фотографии, если хотите, могу прислать. Я выставила за дверь лжеца и предателя. И я не хочу больше об этом говорить.
В трубке повисло молчание. Анна Петровна ожидала упреков, призывов «быть мудрее». Но свекровь неожиданно сказала:
— Поняла, Анечка. Я… всё поняла. Держись, дочка. Мужчина должен быть мужчиной, а не… этим. Если что-то нужно будет, звони.
И повесила трубку.
Прошла неделя. Квартира постепенно избавлялась от его присутствия. Анна Петровна убрала его фотографии, отвезла удочки в гараж, переставила мебель в спальне. Она обнаружила, что у неё появилось огромное количество свободного времени. Ей больше не нужно было думать, что приготовить ему на ужин, поглажены ли его рубашки. Она начала гулять по вечерам в парке, записалась в библиотеку, до которой не могла дойти десять лет. Встретилась с подругами.
Оказалось, что мир не рухнул. Наоборот, он расширился, наполнился новыми красками. Она чувствовала себя так, будто долго носила тесную, неудобную обувь и наконец-то её сняла.
Виктор пытался пробиться к ней через Катю.
— Кать, ну объясни ей, что это была ошибка! Бес попутал! Я люблю только её! Это просто… курортное помутнение.
— Пап, — холодно отвечала Катя, — ты предал самого близкого человека. Ты думал, она, как всегда, всё простит и примет тебя обратно? Мама не вещь, которую можно положить на полку, а потом взять, когда удобно. Учись жить со своими «ошибками» сам.
Однажды, вернувшись из магазина, Анна Петровна увидела его у подъезда. Он похудел, осунулся. Бросился к ней.
— Аня, постой! Давай поговорим, умоляю! Всего пять минут!
Она остановилась и посмотрела на него. И не почувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни жалости. Перед ней стоял чужой, уставший мужчина.
— Нам не о чем говорить, Витя. Ты свой выбор сделал. А я сделала свой.
— Но я не могу без тебя! — в его голосе прорвалось отчаяние. — Я всё осознал! Я был таким идиотом! Дом без тебя — не дом…
— Конечно, не дом, — усмехнулась она. — Борщ сам себя не сварит, и рубашки сами себя не погладят. Придётся учиться.
— Аня, не будь такой жестокой! А как же наши тридцать лет?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Это не я их перечеркнула, Витя. Это ты. Одной фотографией на фоне моря. Прощай.
Она обошла его и вошла в подъезд, не оглянувшись. Поднявшись в квартиру, подошла к окну. Он всё ещё стоял внизу, понурив голову. Потом медленно побрёл к своей машине.
Анна Петровна отвернулась. На кухонном столе лежала книга из библиотеки и билет в театр, который она купила себе вчера. На вечерний спектакль. Одна. Она заварила свой любимый травяной чай и села в кресло. За окном садилось солнце, окрашивая небо в нежные, персиковые тона. В квартире было тихо. И эта тишина больше не давила, не пугала. Она была целительной. Это была тишина её новой, свободной жизни. И впервые за долгие годы Анна Петровна почувствовала себя по-настоящему дома.